Песнь Сирены и Яд Змеи

Кабинет декана Слизерина был продолжением его лаборатории — тем же каменным подземельем, где даже воздух казался тяжелее от концентрированного молчания и запахов. Здесь не было окон. Свет исходил от нескольких зеленоватых ламп, заключенных в железные клетки, и пламени в камин, которое практически не давало тепла. На полках стояли не книги, а ряды темных склянок, образцы редких и ядовитых растений в стазис-капсулах и несколько странных, неподвижных существ в сосудах с консервирующим раствором. Я сидел за своим столом из черного дуба, испещренный случайными царапинами. Передо мной лежал пергамент с именами семи новых слизеринцев. Перо с острым, как бритва, наконечником лежало рядом, но я его не касался. Я ждал. Дверь открылась без стука — он знал, что его ждут. Кассиус Роузвуд вошел с той же бесшумной уверенностью, с какой вода заполняет подготовленный сосуд. Его мантия, дорогая, из плотной черной ткани с едва заметным серебряным отливом по швам, не шуршала. Он закрыл за собой дверь, и щелчок замка прозвучал мягко, но окончательно, отсекая нас от внешнего мира. Он остановился на почтительном расстоянии от стола, его полное, невыразительное лицо было обращено ко мне. Руки, мягкие, ухоженные, с безупречно чистыми ногтями, были сложены за спиной. Поза идеального подчиненного. Слишком идеальная. — Профессор Снейп, — его голос был тихим, бархатистым, лишенным малейшей дрожи или подобострастия. Просто констатация факта. Я не предложил ему сесть. В этом кабинете гости стояли. Это было первым испытанием, едва уловимым давлением, проверкой на прочность. Кассиус выдержал его без усилия, будто стоял так всегда. Его серые глаза, холодные и плоские, как галька на дне ручья, встретили мой взгляд без страха, но и без вызова. Просто ждали. Молчание растянулось. Я позволил ему стать густым, как сироп, наполненным тиканьем старинных часов в углу и тихим шипением вечного огня в камине. Я наблюдал за ним. За малейшим движением века, за напряжением в квадрате плеч под мантией, за дыханием. Он дышал ровно, почти неслышно. — В прошлом году, — начал я, и мой голос прозвучал резко, разрезая тишину, как лезвие, — в Хогвартсе имела место контрабанда. Огневиски. Качественный, не та бурда, что варят в уборных второкурсники. Поступала партиями, распределялась по факультетам. — Я сделал паузу, давая словам осесть. — Особенно, как мне стало известно, по Гриффиндору и… что любопытно… по некоторым кругам в Когтевране. Пьянство. Драки. Несколько случаев тяжкого отравления, списанных на неудачные эксперименты. Я откинулся на спинку кресла, сцепив длинные, бледные пальцы перед собой. Мантия сдвинулась, открывая полоску черного сукна сюртука. — Мое отношение к подобным развлечениям вам известно, Роузвуд. Я не потерплю пьянства на своём факультете. Ни вульгарных угаров в общежитии, ни… изысканных вечеринок за плотно запертыми дверьми. — Я произнес последние слова с ледяной, неспешной расстановкой, глядя прямо в его серые, ничего не выражающие глаза. Он не дрогнул. Только едва заметный свет пробежал в глубине его взгляда — не страх, а скорее… интерес. Как у шахматиста, увидевшего неожиданный, но многообещающий ход. — Вам ясно? — закончил я, превратив вопрос в риторический удар. Кассиус медленно, почти незаметно кивнул. — Совершенно ясно, профессор. Подобное поведение пятнает репутацию факультета и отвлекает от более важных целей. Его ответ был точным, как выверенный ингредиент. Не оправдания, не отрицания. Констатация. Поддержка линии. Слишком гладко. — Репутация, — повторил я, и в моем голосе зазвучал легкий, ядовитый оттенок, — интересная категория. Она, как известно, требует постоянного… подтверждения. Информация — лучший инструмент для этого. Если это продолжится и в этом году, то я хочу знать, кто стоит за поставками. Источник. Каналы. Имена. Я поднялся с кресла, не спеша обошел стол. Моя тень, удлиненная мерцающим пламенем, накрыла Кассиуса. Я остановился в шаге от него, ощущая разницу в росте и ту холодную, сосредоточенную энергию, что исходила от этого внешне спокойного юноши. — Вы обладаете определенным… весом, среди старшекурсников, Роузвуд. И, как я подозреваю, не только среди слизеринцев. Начните тихую проверку. Без лишнего шума. Без формальных обвинений. Мне нужны факты. Кассиус Роузвуд поднял взгляд. В его серых, непроницаемых глазах не вспыхнуло ни возмущения, ни трепета. Лишь холодная, отстраненная ясность, словно перед ним была не угроза, а задача, требующая решения. Молчание длилось доли секунды, ровно столько, чтобы я успел заметить этот безмолвный, стремительный перебор вариантов. — Разумеется, профессор, — произнес он, и в его бархатном голосе не дрогнула ни одна нота. — Я приложу все необходимые усилия. Уголок моего рта дрогнул — не в улыбку, в едва уловимую гримасу одобрения, которое я никогда бы не выказал открыто. — Меня интересует порядок, Роузвуд. Порядок и предсказуемость. Пьяная толпа подростков с волшебными палочками — непредсказуема. Вам ясна задача? На этот раз он кивнул более определенно. — Вполне, сэр. Канал будет найден. — Хорошо, — я повернулся к столу, давая понять, что аудиенция окончена. — Не разочаруйте меня. Вейн справляется с дисциплиной среди первокурсников. Вы… займитесь более тонкой работой. И помните — я не люблю сюрпризов. — Как и я, профессор, — тихо, но внятно произнес Кассиус. Он сделал бесшумный шаг назад, развернулся и вышел так же тихо, как и вошел. Дверь закрылась за ним беззвучно. Я остался сидеть в зеленоватом полумраке кабинета. Передо мной лежал чистый пергамент с именами. Я провел пальцем по холодной поверхности стола. Кассиус Роузвуд не был простым старостой, следящим за распорядком. Он был управляющим на тёмной бирже школьных влияний и тайн. И теперь он работал на меня. Или делал вид. Это предстояло выяснить. Я подошел к одной из полок, взял небольшую склянку с абсолютно прозрачной, слегка маслянистой жидкостью. Зелье правды, моей собственной разработки. Бесцветное, безвкусное, неопределяемое стандартными тестами. Возможно, скоро ему найдется применение. Я вернул склянку на полку, в ряд к другим безмолвным свидетелям. На столе, посреди круга тусклого света, лежало не тронутое перо. Я взял его. Острый наконечник коснулся пергамента с едва слышным шелестом, оставляя первую, четкую черту. Работа декана не прерывалась. Она лишь перетекала из одной формы в другую: от театрального надзора за пиршественным залом — к этим беззвучным сделкам в подземельях.