Песнь Сирены и Яд Змеи

Самайн вполз в Хогвартс не с оранжевым светом тыкв и не с дурацким смехом. Он пришёл раньше — тонкой, назойливой дрожью в воздухе. Я проснулась от неё, это была не вибрация звука, а что-то иное, более глубокое. Словно само пространство между камнями замка начало мелко, неумолимо звенеть. Это ощущение сидело в костях, как предчувствие грозы. Моя собственная кровь, всегда неспокойная, отозвалась на этот зов лёгким ускорением пульса. Не праздник, а явление. Но наверху, я знала, превратят его в конфетный фарс. Завтрак в Большом зале был шумным и приторным от запаха карамели и печёной тыквы. Я проглатывала овсянку, пытаясь игнорировать давящую атмосферу всеобщего, натянутого веселья. И тут я их увидела. Старосты Слизерина. Шли единым, безмолвным строем вдоль стола, мимо нас, первокурсников, не глядя по сторонам. Селеста Вейн — её чёрный пучок волос был затянут так туго, что, казалось, не шевелилась ни одна прядь. Рядом — Кассий Роузвуд, его обычно мягкий силуэт сейчас казался выточенным из камня. За ними — остальные, бледные тени в зелёной галстуках. Они свернули в сторону спуска, что вёл в подземелья. К Снейпу. У меня в животе похолодело. Так рано. Сбор всех старостов перед праздником не сулил ничего хорошего. Это не было похоже на планерку. Это было похоже на получение боевых приказов перед вылазкой на вражескую территорию. На уроке истории магии эта тревога, вместо того чтобы рассеяться, кристаллизовалась во что-то острое и неожиданное. И виной тому был профессор Бинс. Обычно он был фоном — монотонное бормотание, звуковой аналог пыли на стеллажах. Но сегодня… сегодня он изменился. Его призрачное тело, сегодня зависло над кафедрой, голос, обычно плоский и безжизненный, обрёл глубину, странные, почти вибрирующие обертоны. Он говорил не о налогах гоблинов или датах восшествия на престол. Он говорил о настоящем Самайне. «…граница между мирами, — вещал его голос, и каждый слог падал в гробовую тишину класса, как камень в чёрную воду, — в эту ночь не просто истончается. Она становится проницаемой. Это время для тихих подношений духам мест, а не для криков в темноте. Костры зажигали не для забавы. Они были маяками для своих… и защитой от того, что может прийти из тьмы вместе с предками». Я замерла, забыв дышать. Этого не было в учебнике. Ни слова. Это было знание другого порядка — древнее, безличное, опасное. От него мурашки побежали по спине. Я почувствовала, как Летиция рядом со мной застыла в своей обычно презрительной позе, но её пальцы чуть сжали край стола. Виола, с моей другой стороны, казалось, вообще перестала дышать, её широкие глаза были прикованы к призраку. А потом я почувствовала на себе взгляды. Со стороны гриффиндорцев. Быстрые, украдкой. Я медленно повернула голову. Рыжий пацан, тот самый Уизли, который чуть не поджёг волосы на уроках, смотрел на нашу группу. Не с обычным любопытством, а с откровенным, животным страхом. Его рука судорожно сжимала палочку, спрятанную под мантией. В его взгляде, в гримасе его соседа читалась ясная, готовая формула: «Слизеринцы. Они всё это знают. Они в этом разбираются. Сейчас они что-то замышляют». Иррациональная ярость, острая и горькая, подкатила к горлу. Это было невыносимо. Нас ненавидели не за поступки, а за знание. За то, что мы могли знать то, о чём они боялись даже подумать. Мы были для них живым воплощением той самой тьмы, от которой они наряжались в бумажные костюмы и дурацкие шляпы. Они праздновали пародию и при этом с ужасом взирали на тех, кто, по их мнению, мог помнить оригинал. Профессор Бинс закончил лекцию и, словно опустошённый, снова поплыл сквозь кафедру, его голос вернулся к привычному монотонному бормотанию о торговых договорах XVIII века. Но осадок остался. Тяжёлый, как свинец. Выходя из класса, я поймала взгляд Селесты Вейн, которая ждала нас в коридоре. Её холодные глаза встретились с моими, и в них не было ничего, кроме ледяной, кристальной ясности. Она кивнула, едва заметно. Приказ был понятен без слов: держаться вместе. К вечеру то самое магическое напряжение внутри меня сгустилось до состояния лёгкой, но назойливой тошноты. Оно не проходило, а лишь концентрировалось, как туман в низине. Физическое ощущение — давление за висками, чуть учащённый пульс, будто я всё время находилась в полушаге от чего-то важного. Это не был страх. Скорее, обострённое, почти болезненное восприятие самой ткани ночи. Настоящий Самайн, тот, о котором говорил Бинс, был тихим и холодным. А то, что творилось вокруг, — его крикливая, дешёвая подделка. Праздничный пир стал испытанием на прочность. Большой зал, утопавший в оранжевом, режущем глаза свете тыкв-фонарей, казался мне гигантским, душным. Воздух был густым и липким от запахов: жжёный сахар, корица, пар от горячего сидра, сладковатый дух печёной тыквы. Обычно я бы оценила такое изобилие сладостей, но сейчас их аромат смешивался в один приторный смог, подступавший к горлу тошнотворной волной. Звуки били по ушам — нестройный гул сотен голосов, взрывы слишком громкого смеха, визги, звон бокалов. Все кричали. Казалось, они кричали именно для того, чтобы заглушить то самое тихое, древний гул магии, которой я одна, кажется, и слышала. Я механически ковыряла вилкой кусок пирога, превращая его в крошево, и с тоской думала о прохладной тишине нашей гостиной, о спокойном, зелёном полумраке, где можно было бы, наконец, перевести дух. И едва Дамблдор закончил свои слащавые напутствия о «радости и умеренности», ещё до того, как толпа хлынула к дверям, словно стадо, спасающееся от мнимой погони, над нашим столом возникли знакомые, мрачные силуэты. Старосты. Все, кого я видела утром. Они встали, словно живой частокол, отрезая нас, слизеринцев, от общего потока. Их лица в прыгающем свете фонарей казались высеченными из камня — ни улыбки, ни оживления. Кассий Роузвуд сделал едва заметный жест. Голос Селесты Вейн прозвучал чётко, ледяно и перекрыл последние обрывки веселья вокруг: «Всем ученикам Слизерина. Немедленно. В гостиную. Без задержек и отклонений от маршрута.» Это не было объявлением. Это был холодный, отточенный приказ. Старшие курсы, уже наученные, тут же встали, их лица стали внимательными и пустыми. Мы, первокурсники, последовали за ними, подчиняясь давлению дисциплины. Я шла в общей группе, чувствуя, как по нашей сплочённой, молчаливой колонне скользят десятки взглядов. Гриффиндорцы, пуффендуйцы, когтевранцы. Любопытство, недоумение, а где-то — да, я это видела — откровенное злорадство. Смотрите-ка, змеек под конвоем увели. Глупое, плоское торжество стада, уверенного, что оно загнало в угол хищника. Мы шли плотной, молчаливой группой, и это молчание было красноречивее любых слов. Но оно длилось недолго. Как только мы свернули в более пустынный коридор, ведущий к подземельям, среди старшекурсников-парней послышалось недовольное ворчание. — Что за детский сад? — проворчал кто-то сзади, низкий, резкий голос. — Каждый год одно и то же с тех пор, как Снейп стал деканом. Сидим как мыши в норе. — Он боится, что мы кого-нибудь съедим на десерт, — язвительно, уже почти шипя, добавил другой. — Или принесём в жертву Великой Тыкве. Ужас, какой. Я не оборачивалась, но спины передо мной — широкие, напряжённые — выдавали их раздражение. Они чувствовали себя униженными. Не опасными хищниками, а щенками, которых загнали в вольер, чтобы не мешались под ногами. Это было понятно. Их бунт был грубым, простым, почти гриффиндорским. И тогда я заметила другое. Девушки. Они шли чуть в стороне, сбившись в свои маленькие, плотные группки. И они не ворчали. Они перешёптывались. Их шёпот был похож на шелест шёлковых мантий — быстрый, приглушённый, полный смыслов, недоступных мне. Я не могла разобрать слов, но уловила интонацию. В ней не было ни капли недовольства. Скорее… сдержанное, почти торжественное ожидание. Они обменивались взглядами — быстрыми, искоса, — и в этих взглядах читалось понимание, общая тайна. Одна из старшекурсниц, с идеально уложенными волосами и бледным, как лунный свет, лицом, ловила моё недоумение и её губы на мгновение тронула едва уловимая, знающая улыбка, прежде чем она снова отвернулась к подруге. И тогда меня накрыло новой, ледяной волной одиночества. Я была среди своих. Но я была чужой. Я была слизеринкой по мантии и обстоятельствам, но не по крови, не по тем вековым, полузабытым семейным ритуалам, которые, очевидно, ещё жили в их памяти. Для всего Хогвартса я была «одной из тех змей», потенциальной наследницей чего-то тёмного. А здесь, в этой самой змеиной норе, я оказывалась просто сторонним наблюдателем, ребёнком, не посвящённым в таинства взрослых. Это было вдвойне унизительно и горько