Песнь Сирены и Яд Змеи

Тяжёлая каменная дверь гостиной Слизерина захлопнулась за последним из нас с глухим, окончательным стуком, словно падал затвор в склепе. Внезапно, как по взмаху палочки, нас отсекли от мира. Исчезли приглушённые отголоски пира, топот сотен ног, гул голосов. Их сменила другая тишина — густая, бархатная, наполненная лишь потрескиванием поленьев в камине и мягким шуршанием озёрной воды за стёклами. Зелёный, призрачный свет от камина и ламп лизал стены, отбрасывая на лица длинные, пляшущие тени. То самое внутреннее напряжение, что я носила в себе весь день, не исчезло. Наоборот. Запертое в этом подводном зале, лишённое выхода, оно сконцентрировалось, забилось под грудь живым, горячим, тревожным комом. Воздух был прохладен и сыр, пахнул старым камнем, воском и чем-то ещё — может, сушёными травами, может, намёком на древнюю пыль. Мы были в заточении. В эту ночь Самайна, когда, как гласили старые книги, границы истончаются, самая прочная граница оказалась выстроена вокруг нас. И я стояла посреди своей гостиной, среди своих однокурсников, чувствуя, как тонкая, невидимая паутина отчуждения отделяет меня от них, а толстая каменная стена — от всего остального мира. Граница между убежищем и тюрьмой в эту ночь была тоньше паутины и призрачнее дыма от нашего камина. Мы разбрелись по спальням, унося с собой это тягостное ощущение праздника, от которого нас отгородили. В нашей комнате для первокурсниц царила та же неестественная, вынужденная тишина, что и в общей гостиной. Слышалось лишь шуршание ткани, когда Летиция с привычной, почти агрессивной аккуратностью развешивала мантию, и нервное покашливание Виолы. Я подошла к своему сундуку, ощущая на спине тяжёлый, немой взгляд. Огромное зеркало в золочёной, потемневшей от времени раме. В тусклом свете ламп оно походило не на предмет обихода, а на тёмный портал. В его глубине, казалось, копошилось что-то болтливое и зловредное, жаждущее внимания. Я попыталась игнорировать его, снимая сандалии, но оно не выдержало молчания. Его голос возник в тишине комнаты — тихий, надтреснутый, точно шелест ветхой парчи, пропитанный ядовитым сожалением. — Ах, Самайн… — прошелепело оно, и звук будто исходил не от поверхности, а из самой его глубины. — В мои лучшие годы, в честь него давали балы. Не эти… слащавые пиршества для черни. Настоящие балы. Мужчины в мантиях, чёрных как сама ночь, дамы — в платьях цвета застывшей крови. А воздух… ах, воздух дрожал от обещаний и старой магии. Летиция, расчёсывая свои рыжие косы у своего зеркала, бросила короткий, оценивающий взгляд на наше. — Мило, — холодно заметила она. — Прямо в стиле моих тётушек. Только у них вместо бала был торжественный ужин с кексами. А «жертвы, принесённые в честь Самайна» — это их же фигуры. Виола, уже в ночной рубашке, тихо фыркнула в ладоши, но в её смешке слышалась нервная дрожь. Зеркало проигнорировало их. — А потом, в пик ночи, когда звёзды занимали нужное положение… — голос стал таинственным, зловеще-театральным. — Не то, о чём вы, мелюзга, подумали. Нет. Жертвоприношения были иного рода. Сожжение записок с именами врагов, чтобы удача от них отвернулась. Растворение в священном огне прядей волос в знак ослабления клятв. Или… о, это было изящно… тихое подношение духу рода. Это была работа с намерением. С силой. Не то что ныне… Оно замолкло, и в молчании его слова повисли в воздухе, густые, как дым. В них была ностальгия по чему-то безвозвратно ушедшему, по сложному, опасному ритуалу, который теперь казался нелепым и пугающим. Я смотрела на своё отражение — бледное лицо, слишком выразительные глаза. Зеркало ловило мой взгляд. — Ты носишь кровь, девочка, — вдруг сказало оно тише, но так, что мурашки побежали по коже. — Кровь, которая помнит эти обычаи. А вместо того чтобы прислушаться к зову ночи, ты заперта тут... Как низко пал наш род… «Наш род». Оно всегда говорило так, словно было не предметом, а старым, уродливым родственником, наблюдающим за упадком семьи. Его молчаливое присутствие всегда давило, а сегодня, в эту особенную ночь, его слова обрели новую, колючую остроту. Оно было правым в самой неприятной из возможных сторон. Я была заперта. И часть меня, та самая, что чувствовала дрожь в камнях, глухо роптала против этого заточения. — Силёнсио, — резко сказала я, не повышая голоса, но вкладывая в заклинание всю накопившуюся за день ярость и фрустрацию. Золотая рама дрогнула, будто обидевшись. Шепот оборвался на полуслове, оставив после себя ощущение невысказанной, ядовитой тирады. В комнате воцарилась наконец настоящая тишина, нарушаемая только шумом в ушах. Но давящее чувство — от зеркала, от ночи, от этих стен — никуда не делось. Мы готовились ко сну, как узницы, а древний праздник шёл своим чередом где-то там, наверху, и в наших собственных, слишком живых воспоминаниях крови.