Песнь Сирены и Яд Змеи

Февраль встретил Хогвартс неожиданной оттепелью. После рождественских каникул, проведённых дома, в тепле и сытости, возвращение в замок всегда давалось тяжело, но сейчас, в первый же учебный день, природа словно смилостивилась над учениками. Сосульки на карнизах плакали прозрачными слезами, каменные плиты в вестибюле были влажными от растаявшего снега, принесённого на сапогах, а по коридорам гулял сырой, но уже не ледяной ветер. Большой зал гудел утренней суетой — одни обсуждали каникулы, другие спешно дописывали домашние задания, совы кружили под зачарованным потолком, роняя письма и газеты. Завтрак только начался, и воздух был пропитан запахом свежей выпечки, яичницы и тыквенного сока. Кларисса Уиллоу сидела за гриффиндорским столом, но её взгляд был прикован к противоположной стороне зала. Туда, где за изумрудными знамёнами Слизерина спокойно завтракала Нимфадора Тонкс. — Кларисса, ты будешь овсянку? — спросила сидевшая рядом Эмили Хоуп, протягивая руку к миске. — Что? — Кларисса дёрнулась, будто её вырвали из глубокого сна. — А. Нет. Не хочу. — Она отодвинула тарелку, и та с глухим стуком качнулась на столе Она снова уставилась на слизеринский стол. Тонкс сидела между двумя своими подругами — той вечно надменной рыжей и брюнеткой. Они о чём-то переговаривались, и Нимфадора позволила себе лёгкую улыбку. Лёгкую, расслабленную, будто у неё не было никаких причин чувствовать себя неуверенно в этом замке. Вилка в руке Клариссы хрустнула. Металл неприятно впился в пальцы, оставив красные полосы на коже, но Кларисса даже не почувствовала боли. Полукровка, — подумала она с такой силой, что слова, казалось, должны были выжечься в воздухе. — Дочь предательницы крови. И она там, среди настоящих волшебников, как будто имеет на это право. Кларисса перевела взгляд на своих соседей по факультету. Слева от неё третьекурсник, пришедший с друзьями, с жадностью уплетал бекон, капая жиром на мантию. Жирное пятно расползалось на тёмно-бордовом сукне, и Клариссу передёрнуло от отвращения.Справа первокурсница Лили Мун дула на озябшие пальцы, пытаясь согреть их горячей кружкой — родители-маглы, разумеется, не знали, что существуют обогревающая одежда с рунами, и Лили мёрзла всю осень. Пальцы у неё были красные, обветренные, с облупившейся кожей на костяшках. Напротив парень с её собственного курса, Артур, громко рассказывал о том, как его семья ездила в лыжный поход в Швейцарию, и Клариссу передёргивало когда он размахивал вилкой. Крошка от тоста отлетела с его вилки и упала прямо в её стакан с тыквенным соком. Кларисса смотрела, как она медленно тонет, пропитываясь оранжевой жидкостью, и чувствовала, как к горлу подступает ком. Шляпа ошиблась. Должна была ошибиться. Кларисса была амбициозна — отец всегда говорил, что амбиции важнее происхождения, хотя происхождение, конечно, открывает двери. Она была хитра — научилась читать настроение отца по лёгкому движению бровей, чтобы вовремя исчезнуть из гостиной, когда его дела шли плохо. Она была достойна Слизерина. А вместо этого сидела здесь. Среди громких, неуклюжих, вечно лезущих не в своё дело гриффиндорцев, которые считали храбростью размахивать палочкой направо и налево, не думая о последствиях. Меня окружают грязнокровки, — Кларисса поморщилась. — Но они хотя бы знают своё место. А Тонкс не знала. Тонкс сидела на Слизерине — факультете, где по праву должна была оказаться сама Кларисса, если бы Распределяющая шляпа не ошиблась. Тонкс дружила с Виолой и Летицией — чистокровными, из хороших семей. Тонкс имела всё, чего так отчаянно хотела Кларисса. И при этом даже не была чистокровной. Кларисса вспомнила декабрь. Тот день, когда она впервые по-настоящему возненавидела Нимфадору Тонкс. Она тогда ворвалась в купе Хогвартс-экспресса, уверенная, что место по праву принадлежит ей. А эта полукровка посмела ей перечить. Посмела смотреть на неё этим своим спокойным взглядом и процедить сквозь зубы что-то о проблемах семьи Уиллоу. При сёстрах Фоссет. При всех. Кларисса тогда сгорела со стыда, ей пришлось уйти, и каждую минуту этого позорного пути она мысленно рвала Тонкс на части. Она до сих пор помнила, как горели щёки, когда она шла по коридору поезда под любопытными взглядами. Откуда она вообще узнала? — в сотый раз спросила себя Кларисса. — Кто ей рассказал? Это было хуже всего. То, что какой-то полукровке известно то, что Кларисса так старательно скрывала. То, что Тонкс смотрела на неё свысока — на неё, чей отец выбился в люди потом и кровью, а теперь у них есть имя, есть положение, есть всё, кроме одного — настоящей древней крови. Мать Клариссы вечно напоминала, что они должны держаться увереннее, должны вести себя так, будто Уиллоу всегда были среди элиты. Но это не работало. Старые семьи чуяли фальшь за версту. Они улыбались в лицо, но за спиной перешёптывались. Кларисса видела эти взгляды, чувствовала эту невидимую стену. А эта Тонкс, полукровка, дочь предательницы, стояла по другую сторону стены. Внутри. Среди элиты. — Смотрите, — Эмили тронула её за рукав. — Опять эта Спиннет к ним попёрлась. Кларисса подняла глаза. К слизеринскому столу действительно подходила Элис Спиннет — та самая гриффиндорка которая вечно таскалась за Тонкс. Вот и сейчас она что-то сказала Нимфадоре, та холодно кивнула, поднялась и направилась к выходу вместе с этой Элис. — И эта тоже туда же, — прошипела Кларисса. — Гриффиндорская дура лезет к змее. А меня даже не замечают. — Что ты сказала? — не поняла Патриция. — Ничего, — Кларисса мотнула головой, смотря в сторону уходящих. Подруги переглянулись, но Кларисса уже не обращала на них внимания. Она смотрела, как Тонкс выходит из Большого зала, и в груди у неё разрасталось знакомое, тягучее чувство. Дома на каникулах было хуже обычного. Отец метался по кабинету, снова кричал на мать, снова считал галеоны. Лицензия на гиппогрифов висела на волоске — кто-то пустил слух о нелегальной торговле сердцами гиппогрифов, и Министерство наведалось с проверкой. «Если пронюхают про наши дела, — шипел отец, — нам конец. Надо держать марку. Надо, чтобы о нас говорили только хорошее». Кларисса панически боялась, что правда выплывет наружу. Что сёстры Фоссет перестанут с ней общаться. Что Эмили и Патриция отвернутся, и она останется одна — никто, дочка выскочки с сомнительным прошлым. А эта Тонкс даже не пыталась ничего доказывать. Она просто была — спокойная, уверенная, с этим своим дурацким именем, с этими подругами-слизеринками, которым было всё равно на её кровь. Или они просто делали вид что им все равно. Кларисса глубоко вздохнула, расправила плечи и повернулась к подругам. — Вы знаете, — сказала она вполголоса, наклоняясь ближе к Эмили и Патриции, — я тут узнала кое-что про эту Тонкс. — Про какую? — Эмили дожевывала булочку. — Про слизеринску. Ну, Нимфадору эту с 1 курса. Патриция оживилась: — А что такое? — Она племянница Беллатрисы Лестрейндж. Той самой, что убивала людей для Волдеморта. Из рода Блэк, — Кларисса сделала паузу, давая информации улечься. — А Блэки, сами знаете, полоумные. Половина в Азкабане, другая половина должна там сидеть. У неё, наверное, тоже не все дома. — Правда? — Эмили округлила глаза. — А как её тогда на Слизерин взяли? — Наверное, шляпа не разглядела, — хмыкнула Кларисса. — Или побоялась, что бедная девочка не выживет на другом факультете со своей наследственностью. Знаете, как эти старые семьи любят своих, даже полоумных. Патриция хихикнула. Эмили задумчиво посмотрела в сторону опустевшего слизеринского стола. К концу завтрака слух уже пополз по гриффиндорскому столу. Кто-то перешёптывался, кто-то оборачивался и косился туда, где недавно сидела Тонкс. Кларисса ловила эти взгляды и чувствовала, как внутри разливается тёплое, сладкое удовлетворение. Пусть знают. Пусть все знают, кто она такая на самом деле. За окнами Большого зала снова повалил снег - крупный, липкий, он залеплял стёкла, скрывая свет. В зале сразу стало темнее и холоднее. Кларисса поёжилась, но улыбка не сходила с её губ. Нимфадора Тонкс. Ты даже не подозреваешь, полукровка. Думаешь, ты в безопасности. Думаешь, раз у тебя есть подруги, они тебя защитят? Посмотрим, как долго ты продержишься. Я сделаю так, что твоя жизнь в Хогвартсе станет адом. — Кларисса сжала под столом кулак так, что ногти впились в ладонь. — Ты пожалеешь, что вообще переступила порог Хогвартса. Ты пожалеешь, что посмела смотреть на меня свысока.