𓅪
3 февраля 2026 г., 22:32
Тренировочный зал Академии Святых и Великих был пуст в этот поздний час.
Закатное солнце лежало на паркете последними лучами, в воздухе витали ароматы смазки для клинков и пыли. Атмосфера была бы вполне уютной, если бы не напряжение, которое застыло между двумя фигурами в центре зала.
Киллиан стоял напротив Скэриэла Лоу, своего давнего друга, а теперь оппонента по академическим и не только спорам, сжимая в руке эфес тренировочной шпаги. Его хватка была уверенной, выражение лица спокойным, но внутри все кипело от взгляда того, кто сейчас смотрел на него с привычной дерзкой полуулыбкой.
Их очередная ссора была глупой, но неизбежной, как и большинство ссор на протяжении года. Спор о принципах, о справедливости, о доступных возможностях для тех, кто родился по разные стороны октавийского общества начался на лекции, а после перешел в коридоры и на улицу, пока они покидали учебный корпус.
Скэриэл, как всегда, задел его за живое, упомянув отца — не Уильяма Хитклифа, нет, покойного Императора и его несбывшиеся реформы, — каким-то шестым чувством угадав, что тема затронет Киллиана глубже, чем тот готов признать. Тот был готов начать избегать Скэриэла вовсе, рискуя однажды не сдержаться и в пылу ссоры сболтнуть лишнего.
Сам же он в ответ сказал что-то резкое и совершенно отвратительное о «неблагодарности тех, кому и так позволили больше, чем другим». Он видел, как глаза Скэриэла сузились, как исчезла вся расслабленность из его позы, осталась только холодная, колкая ярость.
О сказанном Киллиан тут же пожалел, но извиняться не спешил. Скэриэл был неправ, и ему придется смириться, придется привыкнуть к тому, что их с Киллианом разговоры всегда будут заканчиваться первенством Киллиана, ведь последнее слово всегда остается за тем, кто носит корону.
Достать ключи от тренировочного зала было не так уж и сложно, у Киллиана был дубликат, сделанный Люмьером еще в начале года. А Скэриэл только кивнул с энтузиазмом, когда Киллиан предложил ему решить очередной спор боем, как его приучил все тот же Люмьер, сощурился только на словах о «благородных способах решать проблемы».
— Что, Хитклиф, будут еще ценные дополнения, может, извинения? — ехидно уточнил Скэриэл, перебрасывая шпагу из левой руки в правую, ведущую. Он был одет в простую тренировочную форму, его волосы были стянуты на затылке в небрежный хвост. Оба были без наставников — те посвятили последние учебные дни старшего курса подготовке к выпускным экзаменам, хотя обычно предпочитали следить за младшими, отпуская комментарии относительно их уровня владения оружием. — Выбить бы из тебя эту дурь, да боюсь поранишься о шпагу того, «кому и так позволили больше, чем другим».
— Я хочу, чтобы ты наконец понял, что не все в этом мире решается упрямством, Лоу, — холодно ответил Киллиан, возвращая ему обращение по фамилии. Он не любил, когда Скэриэл называл его так. Мало того, что его фамилия лишний раз напоминала ему об оставленном доме, возвращение в который на лето после двух семестров холода ощущалось, как самая большая ошибка в жизни, так еще и это звучало как напоминание о дистанции между ними, которую Киллиан сам же и создал, но от которой сейчас безумно страдал. — Иногда нужно просто принять правила игры.
— Правила игры написаны такими, как ты, для таких, как ты, — парировал Скэриэл. Его голос стал жестче. — А я в эти игры играть всю жизнь не собираюсь, или ты думал, что я поступил в Академию, чтобы после пойти наняться к одному из своих однокурсников дворецким? Или какой ты там во мне видишь потенциал, Готи?
Киллиан вспыхнул. Скэриэл умел переворачивать и извращать любое его слово, и это страшно бесило.
— Я не собираюсь разговаривать с тобой в таком тоне, — твердо отрезал он. — Или мы бьемся, или расходимся. Эта полемика не имеет смысла.
Скэриэл ухмыльнулся и кивнул:
— Ну давай, Готи. Покажи, на что способен чистокровный из высшего общества, когда его аргументы заканчиваются.
Этого вызова Киллиану было достаточно. Он кивнул и встал в стойку.
Скэриэл фехтовал так же, как и жил — яростно, безрассудно, с какой-то дикой, природной грацией. Он всегда дрался почти насмерть, в чем Киллиан уже убедился пару раз, когда профессор Бертран сводил дома Соларус и Плуто на занятиях.
Их клинки сошлись с громким звоном.
Киллиан атаковал первым быстрой серией выпадов, предназначенных для того, чтобы проверить оборону и заставить противника отступить. Скэриэл не отступил. Он парировал с грубой силой, и сразу же последовала контратака — не такая изящная, но невероятно быстрая и непредсказуемая.
— Неужели боишься ударить по-настоящему? — сквозь зубы процедил Скэриэл, отбивая очередной выпад и заставляя Киллиана сделать шаг в сторону. — Что это: слабость или неумение?
Киллиан вздрогнул от этой внезапной нападки. Гнев ударил ему в виски ускорившимся пульсом. Он забыл об осторожности и технике. Его следующая атака была чистой агрессией, направленной на то, чтобы подавить соперника.
Скэриэл только усмехнулся, и в этой усмешке было что-то торжествующее, словно он ждал именно этого. Ждал, когда холодная оболочка его друга треснет, и наружу вырвется что-то настоящее.
То, что прежде напоминало отчасти тренировочный бой, превратилось в схватку.
Они хаотично двигались по залу, сбивая тренировочные манекены, их дыхание стало громким и прерывистым, до хрипоты на выдохах. Скэриэл атаковал без передышки, его движения были резкими, каждая атака была вызовом, каждое парирование — насмешкой. Он изматывал Киллиана не силой, а своей неукротимой энергией и абсолютным нежеланием признавать какие-либо рамки, даже в фехтовании.
Киллиан чувствовал, как усталость ложится тяжелым свинцом на плечи. Он ошибся, слишком рано позволил эмоциям взять верх и вывести себя на слишком активный бой.
Скэриэл, будто хищник, учуявший слабину, усилил натиск. Один неверный шаг, слишком широкий замах, и Киллиан открылся. В следующее мгновение он почувствовал тупую боль в ребрах от сильного удара гардой.
Киллиан потерял равновесие, споткнулся о край мата, лежащего у стены, куда они подобрались в ходе сражения, и тяжело рухнул на спину, не выронив, впрочем, оружие. Воздух вырвался из его легких с негромким стоном.
Прежде чем он смог отдышаться, над ним зависла тень.
Скэриэл стоял, глядя на Киллиана нечитаемым взглядом, а прикрытое защитой острие его шпаги было направлено вниз, в незащищенное ничем горло. Он дышал часто, его лицо раскраснелось после боя, выбившаяся прядь волос прилипла ко лбу, а в глазах бушевал огонь, который Киллиан одновременно боялся и жаждал видеть.
— Ну что, Готи? — голос Скэриэла стал ниже от напряжения. — Где твои правила теперь? И где твоя безупречная техника, которую тебе ставит твой наставник?
Киллиан лежал, глядя вверх. Неприятное чувство от собственной неловкости и поражения жгло изнутри, ребра противно ныли, но хуже всего был взгляд Скэриэла: надменный, будто он держал жизнь Киллиана в своих руках. Именно это заставило Киллиана не отвести глаз.
Он смотрел на Скэриэла испытующе, пытаясь найти в его лице, искаженном гневом, того мальчишку, который ночью пробирался к нему в окно, чтобы поделиться невероятными историями, а после уснуть в обнимку. Того, кто доверял ему свои опасные мысли о несправедливости этого мира.
Доверие это Киллиан топтал весь этот год. Не специально, просто будучи собой, Киллианом Парисом Бёрко, наследником трона, для которого доверие — риск, а дружба — роскошь, которую он больше не мог себе позволить.
Скэриэл, казалось, читал его мысли. Его губы дрогнули, колпачок на острие чуть вдавился в кожу на шее Киллиана, не причиняя боли, но обещая ее. Он не мог его ранить сейчас острием по неосторожности, но если бы у него стояла цель убить Киллиана, если бы он только знал, кто перед ним, достаточно было бы лишь чуть сдвинуть лезвие, повести его в сторону и…
«Готов ли он был сделать это с ним, если… Когда узнает правду?»
Киллиан не знал ответа. Он просто смотрел на Скэриэла снизу вверх.
— Ты одержал победу, — признал он негромко. — Долго собираешься так стоять? Рука отсохнет.
— Благодаря моему дорогому наставнику я могу стоять так хоть полчаса, — парировал Скэриэл. — Интересно получается, да, Готье? Ты чистокровный, почти вершина эволюции, если послушать лекции Приста, но как же легко вас уложить физической силой… Как же вы легко заболеваете и как мало знаете о реальной жизни!
Он усмехнулся криво, повел шпагой выше, упираясь кончиком Киллиану под подбородок. Это было уже совсем не смешно и напоминало очередной акт превосходства, когда Скэриэл включал неприятный покровительственный тон и говорил с Киллианом, как с глупым ребенком.
— Лицо попроще сделай, — сказал Киллиан. — Это все ничего не значит.
— Сдавайся. Ты все еще не отпустил свою шпагу, — усмехнулся Скэриэл. — И признай, что я был прав.
— Скэриэл, или ты отойдешь, или я применю материю, — холодно сказал Киллиан, разжимая пальцы и продолжая чувствовать прикосновение шпаги Скэриэла при каждом движении челюсти. — Не вынуждай меня.
— Хочешь на материи дуэль? А ты любишь валяться на полу, я смотрю! — Скэриэл лукаво улыбнулся и хотел добавить что-то еще, но замер.
Взгляд его скользнул вниз, мимо клинка, мимо лица Киллиана к его левой руке, лежащей на полу. Киллиан, пользуясь шансом, повернул голову в ту же сторону. Ладонь была раскрыта, на светлой коже проступала темная, неровная полоса. Видимо, он рассек ладонь в пылу боя защищаясь от клинка, и сам даже не заметил ни крови, ни боли, ослепленный азартом. Кровь из раны сочилась медленно, но верно, уже запеклась по краям, но в центре рана выглядела свежей.
Надменное выражение схлынуло с лица Скэриэла, сменившись шоком, а затем почти паникой, когда он увидел след крови на лезвии своего оружия. Он резко отшвырнул шпагу в сторону, нисколько не заботясь об ее сохранности. Звук от падения оружия на пол гулко прокатился по залу. Не обращая на это внимания, Скэриэл буквально рухнул на колени рядом с Киллианом.
— Черт возьми, Готье, как же так… — его голос сорвался, стал тихим и виноватым. Все следы гнева, защитной брони из дерзости и насмешек, исчезли, обнажив истинную эмоцию — тревогу.
Киллиан сел на мате и раздраженно посмотрел на Скэриэла.
— Что, боишься, что кто-то узнает, и тебе влетит? — язвительно спросил он, хотя прекрасно знал, что это волнует того в последнюю очередь.
Скэриэл мгновенно как-то сдулся, бросил на Киллиана взгляд исподлобья, а после протянул к нему руку. Киллиан ему позволил.
Скэриэл бережно взял его за запястье, потянул на себя и другой рукой раскрыл пальцы Киллиана. Тот зашипел — боль при движении кистью теперь ощущалась явно. Пальцы же Скэриэла, только что сжимавшие рукоять шпаги с такой уверенностью, теперь дрожали, едва касаясь кожи вокруг раны.
— Я не заметил, что ранил тебя, — пробормотал Скэриэл, склонившись над его ладонью. Его дыхание, всё ещё частое, обжигало кожу. — Прости. Не хотел причинить тебе боль.
Он осматривал рану, а Киллиан рассматривал излом его бровей и складочку на лбу, которая всегда собиралась, когда Скэриэл хмурился.
Гнев и обида вдруг отступили перед волной тепла, которая хлынула из каких-то глубин его души, о которой Киллиан и не подозревал. Ему казалось, он давно распрощался с глупыми воспоминаниями юности, но при виде Скэриэла, разволновавшегося из-за такой мелочи, сердце дрогнуло.
Это чувство было опасным. Оно согревало душу, заставляло забыть о предосторожностях, о напряжении, о будущем. Оно было сосредоточено целиком на Скэриэле, который смотрел на его порез так, будто это была смертельная рана.
«Какой ты идиот, Киллиан, — мысленно отругал себя он. — Ты что, радуешься, что он волнуется? А может, просто заскучал по нему?»
Но, как бы Киллиан ни ругал себя, он не мог остановить этот прилив внезапных ностальгии и тепла. Не мог отнять свою руку, поэтому просто позволил этому случиться. В конце концов, пусть он и был принцем, но Императором еще не был, а значит, право на одну единственную слабость он имел.
Скэриэл поднес его ладонь ближе к своему лицу, словно хотел убедиться, что рана неглубока, и, движимый порывом, который, казалось, не имел ничего общего с разумом, склонился и коснулся губами кожи чуть выше рассечения. От этого едва ощутимого прикосновения у Киллиана перехватило дыхание.
Потом Скэриэл отстранился резко, словно обжегшись, и наконец поднял на него взгляд. Его глаза были широко раскрыты, в них читались растерянность, стыд и что-то еще, что Киллиан не мог определить.
— Прости, — выдохнул Скэриэл. Это прозвучало сокрушенно, без тени былой дерзости. — Сильно болит?
— Все в порядке, — Киллиан прочистил горло и тверже продолжил: — Мне не больно, извинения ни к чему. Ты решил, что ли, подуть на ранку в надежде, что она заживет?
— Не за это, — быстро сказал Скэриэл, не отпуская его руку. Его пальцы слегка сжались вокруг запястья Киллиана, не причиняя боли, но удерживая, будто боясь, что тот исчезнет. Впрочем, эта тревога безосновательной не была — за последний год Киллиан не раз уходил от Скэриэла посреди разговора или игнорировал его в переписке, так что опасения были оправданы. — Не за руку. Вообще за все. За то, что набросился сейчас. За то, что наговорил. За то, что…
Он замолчал, не в силах подобрать слова.
Киллиан смотрел на него, и тепло странным образом внутри росло с каждым словом Скэриэла, грозя растопить последние льдинки обиды. Он знал, что должен остановить это немедленно. Вернуться в роль холодного принца, отстраненного и ведущего себя с достоинством. Ну, или как минимум умеющего послать Лоу и его длинный льстивый язык к черту.
— В этом нет необходимости, Скэр, — сказал он вместо того, что должен был сказать, стараясь, чтобы голос звучал ровно. — Мы оба сегодня сказали лишнего. Лучше просто забыть и разойтись.
— Забыть? Разойтись? — Скэриэл заметно помрачнел. — Снова разбежаться по своим полисам и вежливо покивать друг другу в лектории завтра, чтобы твои друзья ничего не заподозрили?
Он вдруг заговорил быстрее, слова вырывались из его рта, словно обгоняя мысли:
— Ты же обещал, помнишь? Дружить, несмотря ни на что. Столько красивых слов было сказано! А времени не так много прошло, год… Ты правда хочешь, чтобы все закончилось вот так, Готье?
Киллиан почувствовал, как что-то сжимается у него в груди и как одновременно с этим сильнее сжимается хватка Скэриэла на запястье. Он помнил тот разговор и каждый последующий. Помнил, как сам тогда поверил в эти слова, но помнил и все прочее: бездну лжи, в которой они дрейфовали, ссоры, споры, язвительные уколы в сторону друг друга. Поцелуи.
— Друзья, — произнес он, и в его голосе невольно прозвучала горькая язвительность, за которую он тут же себя возненавидел, — обычно не целуют друг другу руки после того, как приставят клинок к горлу.
Скэриэл замер. Весь он, обычно такой подвижный, экспрессивный, будто окаменел. В его глазах мелькнуло понимание, а потом… осторожная надежда?
— Что это значит? — спросил он напряженно. Его пальцы все крепче сжимали запястье Киллиана.
Киллиан не знал, что это значит, но когда Скэриэл подался к нему, он закрыл глаза и поднял свободную руку, касаясь ладонью его щеки.
Кожа под его пальцами была горячей и влажной. Скэриэл вздрогнул от прикосновения, но не отпрянул. Он замер, прижавшись щекой к его ладони, будто этот жест был для него спасением, а после невесомо коснулся губ Киллиана своими.
Губы Скэриэла оказались неожиданно мягкими и слегка солоноватыми. Киллиан воспользовался моментом, когда Скэриэл отпустил его раненую руку, и ею тоже осторожно прижался к его лицу, пачкая его в крови и ничуть не заботясь об этом.
Скэриэл, будто боясь, что Киллиан передумает, тут же поцеловал его снова, уже увереннее. Киллиан замер, чувствуя, как по щекам разливается жар.
Скэриэл не стал ждать, пока Киллиан сообразит, что делать. Он осторожно, как будто пробуя на вкус, провел кончиком языка по его нижней губе. Это было странно и щекотно, Киллиан непроизвольно приоткрыл рот, и Скэриэл тут же углубил поцелуй.
Киллиан опустил здоровую руку на плечо Скэриэла, цепляясь за ткань его формы. Он пытался отвечать, но получалось неловко, будто он разучился это делать, да и откуда ему было получить большой опыт, если весь он ограничивался поцелуями со Скэриэлом?
Скэриэла, кажется, это только заводило. Он слегка отстранился, чтобы перевести дух, его дыхание было горячим и частым. В накрывшей к вечеру зал темноте его глаза блестели голодно.
— Расслабься, Готи, — прошептал он хрипловато, и снова прильнул к его губам, на этот раз медленнее, давая тому привыкнуть. — У тебя выходит просто отлично.
Киллиан постепенно начал привыкать. К влажному теплу, к тому, как язык Скэриэла ловко находит его собственный, к странному, но приятному чувству близости. Он даже не заметил, как сгреб волосы Скэриэла на затылке, зарылся в них, чувствуя, как боль пронзает ладонь, но не в силах уже разжать хватку. Резинка с волос Скэриэла слетела, позволяя отросшим локонам растрепаться. Поцелуй стал глубже, увереннее, больше напоминая не робкое изучение, а что-то иного уровня.
Они оторвались друг от друга почти одновременно, когда у них перехватило дыхание. Скэриэл прислонился лбом ко лбу Киллиана, оба тяжело дышали. Губы Киллиана горели и казались чужими, слегка онемевшими с непривычки.
— На дружбу и правда не очень похоже, — выдохнул Скэриэл, и в его голосе проскользнула знакомая дерзкая нотка. — Тогда что же это?
Это был опасный вопрос. Вопрос, на который у Киллиана Париса Берко не могло быть ответа. Но у Готье Хитклифа, сидящего на полу пыльного тренировочного зала с практически разбитым, но начавшим оживать сердцем и порезанной ладонью, ответ, казалось, был, сколь бы опрометчивым он бы ни показался господину наследнику престола.
Он не сказал ничего, просто слабо улыбнулся.
— Поможешь мне с рукой? — после паузы произнес Киллиан, и в его тоне прозвучал знакомый Скэриэлу оттенок легкого, притворного раздражения. — Кто-то сегодня был очень неосторожен и обязан загладить вину. Кто же, кто же это?
Едва уловимое напряжение ушло с лица Скэриэла. Он выдохнул, и его губы дрогнули в ответной улыбке.
— Все, что пожелаешь! — он вскочил и по-шутовски поклонился, подметая пол воображаемой мушкетерской шляпой. — Хотя я, конечно, привык латать свои раны самостоятельно, тебя я все же провожу в лазарет.
— Гедеон узнает, — заметил Киллиан, и Скэриэл поморщился.
— Он узнает в любом случае, будь уверен. А качественная помощь тебе пригодится, ты же не хочешь оставить себе в качестве воспоминаний об этом вечере уродливый шрам? Я бы предпочел, чтобы ты вспоминал кое о чем… другом.
Он протянул Киллиану руку, чтобы помочь ему подняться. Киллиан задержал взгляд на его руке.
«Киллиан, — подумал он, — ты знаешь, к чему это приведет. Будь осторожен, не дай себя обмануть снова».
Но Готье Хитклиф, усталый, с порезанной ладонью и согретый теплом изнутри, не уничтоженный ни ссорами, ни холодностью, ни сотнями прокрученных в уме перед сном слов о долге, ни литанией, ни чем-либо еще, уже сделал свой выбор. Он поднял взгляд на Скэриэла, ответил на его улыбку и вложил свою здоровую ладонь в его протянутую руку.
