Немного болен, и слегка одинок

Даниил шёл вперёд. Как вчера, как позавчера, как позапозавчера. Этот круговорот похожих друг на друга действий потихоньку сводил с ума. Сейчас он двигался в направлении Омута. Общество Евы всегда давило ему на нервы, но с ней было в тысячу раз лучше, чем без неё. Тем более лучше, чем на холодной, охваченной болезнью и страхом, улице. За сегодняшний день он слишком много плутал. Создавалось чувство, будто абсолютно каждый житель трёх городов, хотел видеть его у себя дома, при том неважно по поводу или без. Им неважно. Бакалавр стал для них местным психотерапевтом. Люди в городе медленно сходили с ума, оно и немудрено. От одиночества ли, болезни или страха перед этой самой болезнью, не имеет значения. Ведь в любом случае именно Даниила доставали из-под земли, исключительно ради собственного успокоения, и комфорта. Данковский скорчился, когда наконец заметил, что пока предавался размышлениям, сам того не замечая, размозжил башку очередному бандиту, напавшему на женщину. Убийства так прочно вошли в его рутину, что теперь каждый такой случай казался скорее необходимой мерой, нежели выходящим за рамки законодательного кодекса, проступком. Это пугало. Потому что расчеловечивало. Даниил выбросил окровавленный нож в мусорку, поплотнее сжал скулы. Теперь ему было нечем защищаться, это был последний нож. Резкий порыв холодного ветра обдал разгорячённое лицо Бакалавра, возвращая в реальность. Покопавшись в карманах бандюги, Данковский бросил топтаться у трупа и двинулся в единственном возможном сейчас направлении. Его теперешняя жизнь хоть и не была приятной, всё же вошла в привычку. Хотя, размышляя разумно, он понимал, что случись такое с ним раньше, в его прошлой жизни, он бы застрелился в первый же день. Вот как оказывается странно на нас влияет среда. Омут проклюнулся средь туманной дымки. Дом высился на небольшом взгорке, а потому достаточно сильно выделялся на фоне других построек. Ева всегда любила выделиться. Калитка поддалась и отворилась, под давлением ослабшей руки Даниила. Да, даже калиточные створки были закрыты, потому что паранойя Евы недавно достигла пика своего существования. Была очень громкая сцена, из-за чего ему с Бурахом пришлось принять все возможные меры для безопасности девушки. Кстати, о Бурахе. Он ушёл в степь после того происшествия, и больше не возвращался. Такое периодически случалось, он порой пропадал на день или полтора, но при том всегда оставлял письма. Сегодня шёл уже третий день, а от него никаких вестей. Данковский старался не думать об этом. Но получалось не всегда. Бакалавр сунул в замочную скважину его дубликат ключа. Ключ щёлкнул в замке. Это значит, Ева сегодня была либо очень спокойна, либо же случилось что-то страшное. Обычно она навешивала на дверь ещё пару замков, от нежелательных личностей, как оправдывалась она. Правда, ирония заключалась в том, что эти самые нежелательные личности с лёгкостью могли попасть в дом любым другим способом. Красочные витражные окна в Евином доме, явно не свидетельствовали о высокой их прочности. Пожалуй, любой слишком отчаявшийся мародёр мог влезть в это восхитительное гнёздышко хрупкой девушки. — Ева, я пришёл. — дверь скрипнула, и с жутким звуком ржавых петель, захлопнулась. Даниил сморщил нос. — Ты поздно. Отдохни наверху. Ко мне утром придёт Юля. — Думаю, ты должна быть очень благодарной мадам Люричевой за такую доброту с её стороны. Передай ей и от меня, что я очень признателен за такую за тобой опеку. — Милый, давай я приму самостоятельное решение, как и кого благодарить. К тому же ты так говоришь, будто Юлия приходит ко мне из жалости, а не из интереса и желания хорошо поговорить с интересным человеком. Я не ребёнок, в конце то концов! Она моя подруга, и она клялась ходить каждое утро. — Ева наконец выглянула к Данковскому из своего комнатного закутка. Девушка была в шёлковом комплекте, как и всегда. Короткий топ и юбка. И как она не мёрзла? В середине сентебря? Отопления почти не было. Она глядела на него встревоженным взглядом. — Что-то ты совсем бледным стал. Вон, как осунулся. Ты вообще питаешься там? Ну там, куда, ты ходишь? — Да, Ева, еда всегда со мной, спасибо за беспокойство. И ты прости, что я что-то не то сказал. Просто знаешь, я так устал. Безумно. Хочется выпить снотворного и упасть пластом. Тяжёлый день был. — Даниил прислонился к стене, чтобы стянуть обувь с уставший ног. — Ничего милый. Я понимаю, у тебя слишком много работы в последнее время. А всё из-за того, что все в городе считают, что только ты, и никто другой, может нам сейчас помочь. Поверь, такое доверие дорого стоит. Ева развернулась обратно к себе. Она говорила так, только потому что была отвергнута. Вчера, Данковским. Они решили, что вместе быть не могут, ни в коем случае. Еве от этого было только хуже, а Даниила это только тревожило. Ева, умница, старалась остыть. — Постой, Ева. — Данковский встал прямо перед девушкой. Весь такой растерянный и замученный. Он не хотел её лишний раз тревожить вопросами, но больше спросить было не у кого. — Ты не видела..не видела случаем Бураха? Может дети, что-то про него замолвить успели? — Даниил заметно стушевался, произнося такое. — От него нет вестей два дня, а мне он для дела нужен. Артемий не сдался Данковскому ни для какого дела, но волнение в груди не давало ни секунды спокойствия. Потому уж проще опозориться перед Евой, чем страдать в, и так, ужасном состоянии. — Артемия, этого? Нет ничего не знаю о нём. И дети ничего не сказывали. Я, правду говоря, сама его сегодня вспоминала. Ты прав, что-то уж слишком долго его не было. Но ты не переживай сильно. Он парень крепкий, не девочка какая-то, вряд ли с ним могло что-то случится. — Насчёт его крепости я и не сомневаюсь, но ты же его знаешь. Очень уж он отчаянный порой. Как бы, кто, не затащил его, в какое-то, не такое дело. С ним такое может произойти. — Достаточно, доктор! Перестань меня страшить. Ты же не хочешь, чтобы мне снова стало плохо? Не хочешь, чтобы я снова переживала? Мне только стало легче. — В Еве проснулась её забытая тревога. Девушка затрясла головой, словно в припадке. Даниил крепко обнял её, убрав, прежде, беснующиеся руки подальше от волос. Она в секунду разгорячилась, такое было редко. Как будто, всё прошлое спокойствие было натянуто-напускным, и любая провокация смогла разворошить прошлую рану. — Я не хочу зла Артемию, но ты пойми, в каком, я сейчас положение. Не хочу даже об этом думать. Всё, Данечка, довольно с меня истерик. Придёт, твой Бурах. А если не придёт.. Ева вжалась в Даниила крепче, и тут же, резко оторвала его от себя. Она продолжила фразу, как будто назло ему. —А если не придёт… — Ева заглянула своими дикими глазами в недоумённые Данковского. — Значит! Так и надо! Крикнула и скрылась за стеной. Было слышно, как громко она задёрнула прикроватную ширму. И как спрятавшись за ней, громко разрыдалась. Данковский поджал губу. Пока он поднимался по полуосвещённой винтовой лестнице, ведущей в его спальню, он думал о словах Евы. Думал-думал-думал, и ещё раз, думал. Она не открыла для него, что-то принципиально новое. В их сегодняшней реальности уже бывало, и не раз, что люди уходили, а обратно попросту не возвращались. А потом этих людей находили упавшими лицом в грязные мостовые, или замечали их черты в лицах сумаcшедших заражённых, что шатались по улицам и приставали к ещё живым людям. Но Данковский не мог или не хотел признавать эти мысли. Ведь как такое могло случиться с, его, Бурахом? С таким сильным, крупным и надёжным человеком, казалось, никогда ничего не случится. Но при этом Данковский понимал, что это — не правда. Даниил, сняв с себя грязную верхнюю одежду, лёг в холодную постель. Сегодня он не выспится, как в прочем и всегда, но сегодня особенно. Ведь теперь у него есть очень страшная мысль, которой он будет предаваться всю ночь. Или же будет поминать старого товарища, вспоминать всё самое хорошее о нём, возможно даже плакать. А утром он проснётся, и обязательно найдёт в почтовой ящике Евы заветное письмо, которое скажет,«со мной всё в порядке, и я скоро буду, ждите». И будет как обычно, будет твиринова настойка. Будут душистые травы и будут поглаживания по голове тяжёлой степняцкой рукой. И ему скажут пару милых слов утешения, поцелуют в макушку и лягут совсем рядом, прижмутся тёплым телом и, обязательно, поделятся теплом со своим ойноном. Это точно произойдёт. Однажды. Ну а пока, его ждут лишь тревоги и страхи, ползающие в черепушке, с которыми он остался, один на один. За окном скрипнула телега, старый грубый бык чиркнул копытами о мостовую. Заражённый протяжно заорал на всю улицу, вероятно, сейчас он почувствовал боль, разрывающую всё изнутри. Песочная язва отличалась особой жестокостью, по отношению к своему носителю. Данковский хоть никогда и не был носителем чумы, но мог бы поспорить на что угодно, что эта средневековая болезнь, выжигающая целые города зараженных ею людей, с лёгкостью могла бы потягаться с мором и даже, вероятно, могла проиграть ему. Даниил перевернулся на другой бок. В последнее время ему с тяжестью давался сон в положении прямо. Всё время ломило поясницу от обилия ходьбы. Да и сами ноги, не переставая ныли и гудели. Сколько бы Данковский не наносил на них различные лечебные мази, ничего не сбавляло боль. Лишь однажды он спокойно спал, не ощущая никакого зуда в них. Но и он тогда был обласкан тёплыми руками, заботливого мужа. Тогда он чувствовал себя хорошо, потому что был буквальным образом сжат в убаюкивающих тисках, а плотный плед, которым он был укрыт, казалось, грел сильнее печи. Он был болен, еле передвигался, но Буроховская медицина, возымела свой эффект. На следующий же день он проснулся почти, что здоровым. После того раза Бакалавр пусть и убедился в высокой компетенции своего товарища, а всё же надеялся, что тот использовал такое средство, как сон с ним на одной койке, ни часто и ни с кем кроме него.

***

Калитка заскрежетала ржавыми петлями. На дворе была глубокая ночь, туман тихо опускался на город. Те немногие деревья, что ещё росли заскрипели стволами и корнями. Их неприятная для слуха музыка, как будто пыталась выразить всю боль, что они ощущали. Земля была до ужаса сухой, а люди до злости, равнодушными. Но Гаруспик умел слышать их. Он присел на корточки и вылил всю воду из своей последней фляжки. Дожди у них бывают нередко, но качество воды, вытекающее из грозовых облаков, не совсем соответствует установленным нормам. Растения не так страдали из-за заразы, витающей в воздухе, но через почву, по корням их, распространялись вредные химикаты, которыми обрабатывали улицы, санитары. Потому вода из бочки, должно быть, была для них святым ключом. Бурах припрятал флягу за ворот одежды. И поднялся с земли, глухо хрустнув коленными суставами. Ночь ужасно влажная. А оттого, ещё более леденящая. Артемий поёжился. Надо было быстрее спешить в Омут. Там, его точно ждали. Почему-то, он был в этом уверен. Дверь тихо защёлкнулась. Крупная ладонь аккуратно щёлкнула ключом, изнутри закрывая дом. В нём царила кладбищенская тишина. Лишь Ева стояла в проходе и тихонько вдыхала спёртый воздух поместья. — Ну наконец. — шёпотом произнесла она. — Даня, наверху. Ему, по мне, паршиво. Теперь, объясняйся за себя сам. Девушка недовольно развернулась. Её кровать скрипнула, под весом опустившегося тела. Тусклая жёлтая лампа, горящая до того, потухла. Бурах знал, что Ева не очень его любит. Так что, уже тот факт, что она не стала выпроваживать его, о чём-то говорит. Может быть, они поссорились с Данковским? Еве он, должно быть, нравился. Бурах хмыкнул одним лишь уголком губ. Грубая огромная обувь осталась стоять в прихожей, рядом с более красивыми, пусть и потрёпанными, ботинками Бакалавра. Бурах понимал, что пропал надолго. И что заставил сильно переживать, тоже. Данковский любил, когда всё по полочкам, спланированно и предопределено. Такая пропажа Артемия, не могла не напугать его. Именно поэтому Артемий поднимался по винтовой лестнице в спальню доктора, словно запряжённый в тюремные кандалы. Ноги, казалось, весили по тонне. Наверху было тихо. Микроскоп стоял на своём привычном месте, комната, как обычно, прибывала в небольшом хаосе. Саквояж брошен возле кровати, тёмно-алая жилетка свисает со спинки стула. Слышны лишь, еле уловимые тики, настенных часов. Бурах бросает на них пытливый взгляд. Уже три часа ночи, скоро рассвет. Он пришёл ровно через три дня. А думал, что задержится лишь на день. Старшина Оюн оказался до ужаса пытливым, потому что Бойни сейчас, в прямом смысле трещат по швам, от неорганизованности и излишней свободы. Мясники бунтуют и нападают на обычных граждан, кто-то даже сходит с ума и нападает на своих степняков. Вот и Бураху от них досталось. Ножиком, в бедро. До сих пор, рана то и дело сочится кровью, а потом гноится. Но благо, этого не видно. Данковский, своё это время спокойно лежавший укрытый шерстяным покрывалом, внезапно шелохнулся. Тишину прорвал хриплый, тихий голос, столичного врача. — Бурах, если это вы, то будьте в курсе, я слышу, как вы дышите. Потому что, это получается у вас, ужасно громко. — ухмыляясь, Даниил перевернулся так, чтобы смотреть собеседнику в лицо. — Ещё, был бы рад, если бы вы не пялились на меня, пока я сплю. Бурах дрогнул от неожиданности, но смотреть не перестал. Раз его уже обнаружили, можно было и дальше продолжать. Тем более, что Данковский проснулся. — Мне лишь показалось, что вы уже не спите. И я подумал, что вы не будете против меня видеть. Если я вдруг ошибся, Док, то хоть сейчас могу уйти. Бурах сказал это, но не развернулся, а продолжил стоять и жадно наблюдать за сменяющимися выражениями лица Даниила. — Ах, вы вздумали манипулировать, Артемий. — Данковский привстал с кровати. — Почему же от вас не было вестей целую вечность? — Три дня, — вечность? — Не перебивайте, пожалуйста! – Данковский окончательно поднялся с кровати и встал аккурат напротив Бураха. Выглядел он жутко. Растрёпанные от тревожного сна, волосы, две пропасти под глазами и диковатый взгляд. Данковский всегда выглядел, как сумасшедший учёный, неспавший всю жизнь, но так плохо, он не выглядел никогда. По крайней мере, на памяти Артемия. — Артемий, я понимаю, что вы человек другого пошива, степняк, так называемый. Очень почитаете и уважаете свой народ, к тому же являетесь для них неким менху. Я всё это понимаю. Но нельзя же, в конце концов, так грубо поступать со всеми нами, то есть .. я имею ввиду.. — «Со мной». Вы имеете ввиду, нельзя же так плохо поступать с вами. — Бурах не издевается, хотя звучит, как издёвка. — Да, — Даниил смущается, но от своей тирады не отходит. — Да! В первую очередь, со мной. Чёрт бы побрал вашу прямолинейность! Бурах заливается тихим смехом. Когда он смеётся, на лице появляется множество крошечных морщинок, а голос его в этот момент звучит особенно приятно и тепло. Бурах всегда выглядит так, будто подсвечивается изнутри. И источает тепло. Данковский скромно улыбается и смирнеет. Пусть, смеются сейчас и над ним. Ругань всё равно не имеет действия на этого человека. Он не проходим. Бурах прерывает своё веселье резко, так же резко, как и начал. Мгновенно серьёзнеет, пусть краешек улыбки с лица и не сходит. — Даня, прости меня, пожалуйста. Я правда, очень виноват перед тобой. Прости, что заставил беспокоиться. — Бурах понуро опускает голову, в жесте извинения. Он точно не знает, как надо заглаживать вину, в таких, «щепетильных» вопросах. И вдруг, ощущает себя в крепких объятьях. — Менху.. — Прошу нет! Здесь, я просто Артём. — Хорошо, «просто Артём», — смеётся. Даниил заключает бураховское лицо в свои ладони и подносит его так, чтобы они мягко столкнулись лбами. — Я не хочу, чтобы ты чувствовал себя виноватым. Знаю, что так было надо. Ты ушёл не по своей прихоти, и вернулся только когда тебя отпустили. Я знаю. П-просто, очень за тебя переживаю. И прошу, умоляю, никогда больше так не делать. То есть, не уходить, не предупредив. Даниил говорит мягким шёпотом, чуть поглаживая мужчину по щекам. Из-за чего, создаётся ощущение, невероятной интимности. Даже странно, что два таких разных человека, могут так сильно сблизиться в один момент. И вообще им сейчас положено готовить лекарство от смерти. А чем они занимаются? Чувствами? Артемий первый не выдерживает такого томления. Он приближается вплотную, всцепляется в талию грубыми ладонями, и прижимается своими тёплыми губами к прохладным губам Даниила. И целует его. Очень робко и осторожно. Даниил сначала тоже скромничает, но быстро теряет голову, и сам впивается сильнее. Руками хватается за бураховские плечи. Тот выше его на голову, но это не сильно мешает, главное быть ближе друг другу. Между тем Артемий всё сильнее сбавляет напор, поддаваясь, а Данковский наоборот подталкивает того к кровати. Часы на Соборе бьют четыре часа. Мужчины мгновенно отрываются друг от друга, как ужаленные. Рассвет. В четыре тридцать. После него у них будет лишь один час сна, а потом в путь. Они сами взяли за правило, следовать такому распорядку, он был священен. Нарушишь его и весь день пойдёт насмарку. Ничего не успеешь. — Приляжем? На полтора часа? Ты ведь, должно быть, очень устал? — оба ощутили непривычную скованность. Застеснялись пылкой встречи, бывшей до этого. — Да, ты прав. Спал я немного в это время, но всё же лучше тебя. Данковский хмыкает. И дёргает удивлённого Бураха за свитер. — Снимай эту телогрейку. Сейчас ляжем, вспотеешь весь. Ни хочу лежать на одной постели с потным мужчиной. Бурах недовольно ворчит. Что-то, про то, что в комнате холодно, и что они замёрзнут, но свитер, в конце концов, виснет рядом с жилеткой. А громоздкая туша остаётся в одной майке-алкоголичке. Выглядит этот мужчина, довольно комично. — Ну, что ты там жмёшся, как медвежонок, что потерял мать из виду, ей богу. Иди сюда, скорей. Время не резиновое. — говорит Данковский. Он ёрзает на своей скрипучей раскладушке, в ожидании Артемия. Тот же, просто медленно укладывает свою вещь. — Ойнон, — с извиняющейся улыбкой говорит Артемий. — Ты ложись, а я сейчас приду. Вниз за водой схожу и приду. Даниил напрягается, но ничего не говорит. Не хочет спорить. К тому же, они наверное уже разбудили Еву, своим громким шёпотом. Утром она будет недовольна. На самом же деле, Бакалавр боится, что всё, что случилось было сном. Что Артемий не приходил, и это просто сон. Что с ним, с настоящим Бурахом вообще, что-то стряслось. И что они никогда, больше не лягут вместе. Он понимал, что такая паранойя была из-за слабого психического состояния и недосыпа. Но ещё он понимал, что галлюцинации, тоже имеют место быть. А он трогал Артемия слишком мало, чтобы понять, плод он его воображения, или же нет. Это вводило в жуткую панику. Сердце в груди колотилось с бешеной силой. Даниил лёг, поправив подушку. Он потёр, а следом и приоткрыл свои воспалённые глаза. Ушами уловил звук скрипучих ступеней лестницы. И понял, что это не сон и не галлюцинация. Наверное. Он взглянул в проход, и правда увидел там Артёма. Тот стоял, сиротливо держа стеклянный стакан, наполненный мутной жижой, отдалённо напоминающей воду. В другой руке он держал ещё что-то. Со стороны выглядел очень неуверенно, хотя обычно таким не был. И вот, увидев на себе пытливый взгляд Бакалавра подошёл к кровати, как бы смиряясь с чем-то в голове. — Держи, ты должен это выпить прежде, чем я лягу. — Это был ультиматум. Даниил почувствовал, что Бурах говорит серьёзно и если он откажется пить, тот не ляжет. Поэтому протягивает раскрытую ладонь и взяв неизвестную таблетку запивает её противной водой. — Вот и умница. Даниил глотает капсулу и чувствует травяной привкус. Значит, Бурах сам что-то заготовил, из своих ингредиентов. Данковский не много знал в травах, но смел предположить, что вручили ему что-то сродни снотворному. А это означало, что спать он будет, как убитый, минимум три часа. Так что теперь ему оставалось лишь надеяться, что Бурах дождётся его пробуждения. Ругаться на подлеца сейчас, было уже бессмысленно. Капсула всё равно проглочена, и вероятно начала действовать. Бурах тем временем, успокоенный укладывается рядом, совсем-совсем вплотную к Данковскому. Они прижимаются друг к дружке, насколько возможно крепко. И тут же ощущают растекающееся по телу тепло. Одеяло, крепкие объятия и переплетённые красные нити судьбы. Всё это, крепко связывает и моментально лечит. Особенно когда души тепляться надеждой на жизнь. На свою и на жизнь друга. Даже когда за окном бродит старая коварная смерть, и спать осталось совсем недолго.