Смирение

В покои вбежал Сюмбюль-Ага, вырывая Госпожу из раздумий. —Госпожа, Повелитель передал вам письмо, – евнух протянул женщине свиток, перемотанный фиолетовой лентой. Султанша на миг замерла, а после аккуратно приняла послание, жестом велев всем покинуть покои. Сердце женщины бешено билось. Фиолетовый цвет, знак их любви. Мог ли Султан быть настолько жесток, чтобы украсить им послание, которое уничтожит её? Дрожащими руками разворачивая письмо, ей вспомнилось прошлое. Письмо, полученное в ответ на её мольбу о помощи, после поджога. Когда её израненное сердце осыпало солью от преданых надежд. Взяв первый лист в руки, Госпожа начала чтение. «Я сижу над свитком уже который час, и не могу подобрать слов. Я хочу написать так много. Мысли путаются, и я не знаю, за что взяться первым. Извиниться? Или сказать, что люблю?” Глаза женщины наполнились слезами, она прижала бумагу к груди, стараясь унять эмоции. “Или лучше позвать тебя и сказать лично? Я не знаю. Не знаю, перепишу ли это письмо, или оставлю как есть. Пальцы не держат кисть, но разум требует своего. Слова – лишь слабые тени чувств, но я постараюсь. Писать о любви было проще, когда мысли об этом прекрасном чувстве окутывают разум, и строки появляются будто сами по себе. Вина, гораздо сложнее. Как молить о прощении, не имея возможности упасть перед тобой на колени? Но я молю.” Сдерживая всхлипы и утирая слёзы руками, Султанша продолжала читать послание. “Быть может, тебе так будет легче? Видеть не меня, а мои чувства? Читать мысли, что я, в попытке сделать, наконец, хоть что-то, прямым потоком выливаю чернилами. Я потерян. Хочу бросить это и идти к тебе. Но я знаю, что не могу. Это причинит тебе ещё больше боли. Или нет? Я ошибаюсь? Сможешь ли ты выслушать меня? Смогу ли я, видеть холод и боль в твоих глазах?” Госпожа поджала губы. “А каково мне было, видеть холод в твоих?” “Мысли увлекли меня. Что я писал? Я смогу принять всё. И холод, и обиду, и презрение, даже ненависть. Я заслужил. Я знаю это. Но не боль. Нет, я не боюсь. Но как смотреть в глаза любимой, что полны боли, и не знать, как унять её? Нет, я смогу.” —Но ты не пришёл, – в пустоту прошептала женщина. “Вернулся. Прошёл почти до твоих покоев. Что я мог сказать? Что сделать? Как исправить годы несправедливости и предательство? Сколько времени уйдёт на это? И сможешь ли ты простить? Я поражён. Но раз я выливаю душу на бумагу… Слёзы навернулись на глаза.” Султанша провела пальцем по изменённой текстуре бумаги, в месте, куда упала слеза Падишаха. “Моя Грустная Госпожа. За это больно. Больно, что ты приняла это, смирилась. Мертва ли моя Смеющаяся Госпожа? Если так?.. Это ведь я убил её. Собственными руками уничтожил ту, которая была для меня всем миром. Кого молить о воскрешении любимой? Кого просить вернуть душу? Сердце разрывается на куски. Я не отдам это послание. Напишу другое. Как не испытывать отвращение к собственному отражению? Слуги принесли новое зеркало. Взглянем ли мы в него вместе? Смогу ли я оглядывать тебя в нём, прикасаясь к тебе?” Женщина отбросила письмо, рыдая. Как быть? Столько чувств. Два имени, две сущности её боролись. Через минуту протянула свиток обратно. “Я виновен. Я причина твоих несчастий. Не милосерднее ли будет оставить тебя? Подарить, наконец, покой. Чего бы ты хотела? Есть ли в тебе ещё любовь? Или она умерла? Её я тоже убил? Я грешник. Моё место под солнцем, это ты, если тебя нет, то и меня нет.” Читая мысли Повелителя, женщина не анализировала, лишь погружалась в поток его мыслей и чувств. Отбросив первый лист, она взяла второй. “Сколько времени потеряно. Почему я не осознал этого раньше? Я глуп? Или это высокомерие? Видимо оно. Что написать тебе, Любимая? Как донести, что я всё осознал? Что понял? Но станет ли тебе легче от этого? Вред уже нанесён. Так сможет ли моя вина, залечить твои раны? Сможет ли признание, унять боль? Поверишь ли ты мне снова? Достоин ли я доверия? Нет. Я знаю. Сколько обещаний нарушено… Сколько несправедливости. Смогу ли я, смириться с непрощением? Не знаю. Я пишу это который день, писем тебе написано не счесть. Все сжёг, они не полноценны. Я не могу спать, уже много ночей. Мне снишься ты, говоришь что любишь, и от этих слов, у тебя появляются раны. Не могу смотреть. Я был у тебя сегодня ночью.” —Что? – Женщина перечитала последнее предложение несколько раз. “Пробрался в твои покои под покровом ночи, чтобы увидеть тебя. Ты так прекрасна во сне, моя Госпожа. Так красива. И безмятежна. Знаешь, ты улыбалась. Никто не видит твою улыбку очень долго, а я видел. Чувствую себя вором, который получил то, чего не достоин. Я хотел коснуться тебя. Твоей кожи, волос… Не позволил. Ушёл.” —Глупец, – прошептала Султанша. – Мне всегда снишься ты. Как было бы прекрасно, чувствовать твоё прикосновенье. “Сменил всё что мог в покоях. Тут нет ничего, чего касались бы руки другой женщины. Может это и глупо, но я чувствую те предметы грязными. И себя тоже. Съездил на источник. Лежал в горячих водах, пока не стало больно даже дышать. Стало легче, но чувство испорченности вернулось. Что сделать? Ибрагим говорит, что это чувство останется до тех пор, пока есть моя любовь к тебе. Вечность? Имею ли я право заявлять об этом? Так сложно думать. Хатидже убедила выпить снотворное, чтобы я отдохнул не видя сны. Я проснулся в слезах. Уверен, мне снилась ты. Как иначе? Я написал ещё одно письмо. Отправил. Догнал Сюмбюля, забрал письмо и приказал молчать. Как тяжело. Впервые в жизни мне так сложно. Я боюсь, Любимая. Боюсь, что потерял тебя. Я своими руками уничтожил всё лучшее, что было в жизни. Зачем всё это было? Для чего? Что я хотел получить или доказать? Я вновь не сплю. Как же я устал, Любовь моя. Сколько прошло с того ужина, когда я всё понял? Как написал первую строчку? Месяц, даже больше. А сколько мучалась ты?” —Со смирением, остаётся только боль, – ответила женщина сквозь слёзы. “Душа болит. Я виделся с детьми. Извинился. Как же сложно. Быть не Падишахом, а только отцом. Попросил не рассказывать тебе, чтобы обязательство перед детьми не превысило твои чувства. Я приходил к тебе, снова. Ты плакала во сне. Хотел обнять тебя, стереть слёзы. Не решился. Снова. Болван. Что случилось со мной? Почему я такой теперь? Это происходит когда меняется мышление? Я понял, почему Валиде пыталась ограничить мою любовь. Потому что осознав всю её полноту, я становлюсь более жестоким к врагам. Я читал записи отца. Он стал таким же, когда полюбил Валиде. Она боялась, что я повторю его путь. Сейчас понимаю все поступки отца. Стоит ли выпить снотворное? Я не спал около пяти ночей. Но мне так хочется послать тебе эти записи. Если выпью, то долго не решусь. А если пошлю сейчас, то могу вновь вернуть посланника. Послать и выпить? Трусливо. Не хочу быть трусом. Любимая. Я отдаю тебе эти записи. Будь, что будет. Я переписал сотни писем, но не могу найти слов. Я прошу прощения. Приношу извинения? Мысли путаются. Я люблю тебя. Какой бы ты Госпожой не была.” Султанша прижала листы к груди, уняв слёзы. Это было самое правильное, что мог сделать Падишах. Этого было почти достаточно. —Госпожа моего сердца, – вошёл в покои Султан. —Сулейман, – ответила Хасеки хриплым голосом, не имея сил подняться с тахты. –Я виноват. Я глупец. Мне очень жаль. Я тебя люблю, – проговорил мужчина, приближаясь. —Теперь, точно всё, – прошептала Султанша, протягивая руку мужу. Оказавшись в объятиях Падишаха, Госпожа замерла, вдыхая его родной запах. А после, отстранившись, улыбнулась. —Скажу лишь одно, – заговорила женщина. – Это последний раз. —Хюррем моя, – устало улыбнулся Султан. – Если я предам тебя снова, ты имеешь право даже убить меня. —Идём-ка спать. Супруги опустились на кровать, обвивая друг друга руками.

***

Открыв на утро глаза, Хюррем не могла поверить. Султан лежал рядом, крепко обнимая её. Немного понаблюдав за возлюбленным, зная, что он крепко спит, после многих бессонных ночей, женщина покинула выпуталась из его рук, и вышла на балкон. Небо, окрашенное в бледные цвета рассвета, встречало её безоблачными просторами. в голове роились мысли. Письмо… Искренний поток мыслей, полный раскаяния. Она поверила. Поверила в его любовь, боль и страх. Но воспоминания о предательстве, о годах проведённых в разлуке. Решение зрело постепенно. Она знала, что простить, не значит забыть. Это значит отпустить прошлое, не позволить ему отравлять настоящее и будущее. Вернувшись в покои, когда небо окрасилось в чистый голубой цвет, она увидела, что Сулейман проснулся и наблюдает за ней. В его глазах читалась тревога и надежда. —Доброе утро, – тихо произнесла Хюррем, подходя к нему. Сулейман сел на край постели, глядя на неё. —Как ты себя чувствуешь? – Спросил мужчина, протягивая руку. Госпожа взяла мужа за руку и присела рядом. —Лучше. Но ещё не всё зажило. —Я понимаю. Я буду ждать столько, сколько потребуется. Я всё сделаю, чтобы вернуть твоё доверие. Чтобы заслужить его. Хюррем улыбнулась. —Я знаю, что ты говоришь искренне. Но более я не могу верить словам. Поступки. Вот что важно. —Каждый день, – кивнул Сулейман. – Каждый день я буду показывать тебе свою любовь и верность. —Я хочу начать всё сначала, Хюррем, – крепко сжал её руку Падишах. – Принять ошибки прошлого, научиться и построить наше будущее. Где мы вместе. Султанша приблизилась, нежно целуя его в щёку. —Давай, Сулейман. Давай попробуем. Она верила, что они смогут. Знала, что придётся много работать, чтобы то самое будущее было счастливым. Она была готова дать им ещё один шанс. Хюррем, как и Сулейман, знала, что на этот раз, он был последним. —Я отошлю Фирузе. К вечеру её здесь не будет, – пообещал Султан, женщина лишь кивнула.

***

Провести весь день вместе не вышло, как бы супруги не желали этого. Султан отбыл на срочное собрание дивана, а Хюррем пришли важные документы, которые требовали её немедленного вмешательства. От бумаг Султаншу отвлекла вошедшая быстрым шагом Калфа. —Что случилось, Нигяр, что ты как от огня бежишь? —Простите, что прерываю, Госпожа. В Гареме только что произошла неприятная ситуация. Начался завтрак и ваша служанка - Назлы, решила сегодня поесть с подругами. Фирузе-Хатун, которая тоже была обеде, заметила на Назлы очень красивые серёжки с рубинами. Она подумала, что Повелитель проводит вечера с Назлы, и что серьги это подарок Падишаха. Хатун пыталась убедить Назлы, рассказать, что и она теперь стала фавориткой. Призывала не боятся, ведь вы не станете более избавляться от соперниц. Афифе-Хатун сказала позвать вас, и что вы всегда даёте заслуженные наказания. —Что же идём, – вздохнула Султанша. Женщина спустилась в ташлык и оглядев Назлы убедилась, что та не пострадала и повернулась к Фирузе, девушка вырывалась из рук евнухов и кричала что она Фаворитка и они не смеют с ней так обращаться. —Успокойся! – Велела Хасеки. – Ты совершаешь ошибку за ошибкой, Хатун. Я начинаю сомневаться в твоём здравомыслии. Ты понимаешь, что за разговоры ты ведёшь? Что за слова произносишь, а главное, о ком эти слова? Непристойные темы, обсуждение членов династии, подрывание авторитета членов семьи Падишаха! Как ты смеешь? —Госпожа, я лишь хотела поздравить Назлы, с оказанной ей честью. Ведь так давно в этом дворце, наложницы были обделены вниманием Падишаха. Поддавшись чувствам, и радости за девушку, я позволила себе лишние вопросы. Но я не несла цели оскорбить кого-то и подорвать чей-то авторитет. Я лишь высказала то, что у меня на сердце. А если мои слова прозвучали дерзко, то прошу прощения. Я всего лишь скромная рабыня, ослеплённая величием нашего Падишаха, - попыталась сгладить ситуацию Фирузе, и предстать в глазах рабынь “своей”. –Ты говоришь складно, Фирузе-Хатун, и я бы поддалась твоим речам. Но это третий раз когда ты нарушаешь правила “случайно” и также “случайно” наносишь мне оскорбление, - холодно ответила Госпожа. —Моя любовь к Повелителю, теплит во мне доброту и искренность. Я не несу зла. Я стараюсь быть достойной фавориткой Падишаха, но сегодня… Разве можно судить за эмоции? Я ведь от радости, а не со зла заговорила с Назлы, – так же мягко ответила персиянка, возвращаясь к недавнему происшествию. —Любовь… Ты говоришь о любви, как о некоем оправдании для своих слов и поступков. Но любовь – это не вседозволенность. Любовь – это уважение, преданность и забота, – Хасеки вдруг замерла и прищурилась. – Знаю я одну женщину, что прикрываясь любовью и доброй натурой, творила зло… И ей прощали… Неет, в твоём случае, любовь даже не причина, а инструмент. Хюррем заметила искорку страха, спрятанную за взглядом непонимания. Не будь она так долго замешана в гаремных интригах, даже не заметила бы. —Что-то с тобой не так. Какая-то ты… неестественная, – женщина нахмурилась. Султанша замерла, вспоминая вса свои разговоры с Фирузе, в ташлык вошёл Падишах, который наблюдал за происходящим с прихода своей жены. —Повелитель! – Обрадовалась персиянка, всё ещё удерживаемая Агами. – Прошу о вашей справедливости, Госу… —Замолчи! – Перебила Хюррем, стараясь угнаться за мыслями. —Скажи, моя Госпожа, о чём ты думаешь? – Тихо спросил Султан, беря Султаншу за руку, пытаясь понять, что она увидела. —Фирузе, она… – Хюррем оборвала себя. – Нигяр, вывели девушек и закрой двери. Рабыни покинули ташлык, оставляя династию разбираться с делом. Падишах отвёл Госпожу в сторону, чтобы она могла подумать, не отвлекаясь на причитания Фирузе. —Она как кукла искусного мастера, вроде похожа на человека, а души нет. Но тот спор с Михримах… там душа была. Как будто… нарушить порядок имеет смысл… Если там есть душа, значит… – Султанша смолкла, всматриваясь в персиянку. – Посмотрите на неё, Повелитель. Вы видите в ней ту, кем она была годами? Султан присмотрелся к Фирузе. В ее глазах плескался нескрываемый страх, но он не был похож на панику невинного человека, оказавшегося в сложной ситуации. Это был страх загнанного зверя, понимающего, что его разоблачили. Султан вспомнил их встречи, ее рассказы, ее пение… Все это казалось сейчас фальшивым и наигранным. –Годами? – Переспросил Султан, его голос звучал холодно, как лед. – Ты хочешь сказать, что она притворялась? Султанша кивнула. –Я думаю, что она хорошо изучила нас, наши привычки, наши слабости. Она знает, как говорить, чтобы понравиться, как вести себя, чтобы вызвать доверие. Но все это лишь маска, скрывающая ее истинную сущность. Султан подошел ближе к Фирузе, его взгляд прожигал ее насквозь. —Кто ты такая? Говори! Кто тебя прислал? Чего ты хочешь? Фирузе задрожала, но не произнесла ни слова. Она словно окаменела под тяжелым взглядом Повелителя. —Неет, – протянула Хюррем, приблизившись. – Она не скажет. Не так. Должно быть что-то… Иное. Фирузе ни завербована, ни куплена. Нет, не просто чьи-то руки, а чья-то душа. Член семьи? Или династии? – Последнее слово Госпожа выделила. —Сефевиды, – прошипел Султан. Фирузе замерла. —Вот оно как, – покачала головой Хюррем. – Ты прибыла с целью уничтожить нашу династию изнутри. Смерть династии, смерть империи, а имея тебя здесь, Сефевиды узнают, когда начинать поход. Ты здесь, потому что у тебя нет своей души. Твой дар, твои молитвы, лишают тебя разума, вот плата, о которой говорят. Тратя силы на завоевание доверия, ты просто забыла, зачем прибыла. Но твой разум проясняется, когда ты действуешь по плану. —Джихангир выпил все мои силы! – Закричала вдруг Фирузе. – Я пыталась лишь облегчить боль этого мальчишки! А он присосался как вампир! Его болезнь стала моим безумием. А мои цели, это цели династии, которая помогает моему разуму. —Не важно кто ты, – сказал Султан. - Когда до твоей семьи дойдут вести о твоей казни, они сами объявятся.

***

После казни Фирузе, родственники подали голос очень скоро. Как и догадался Сулейман, персиянка была членом династии Сефевидов, племянницей Шаха Тахмаспа – Хюмейрой. Испуганная Хюррем, убедила мужа пройти обследование, ведь в вещах бывшей фаворитки были найдены флакончики с ядами. По словам Яхьи-Эфенди, который осмотрел Султана и по просьбе Султанши исследовал найденные яды, Падишаха травили очень медленно, но недавняя поездка на источники, освободила Повелителя от последствий, который могли последовать. Девушки гарема были допрошены, а прибывших вместе с Фирузе отослали. Хюррем чувствовала вину, за то что она и привезла предательницу во дворец, но вскоре поняла, что она попала бы в гарем, так или иначе. Лекари также осмотрели Шехзаде Джихангира, помня о словах предательницы, Хюррем поняла, что сыну может быть гораздо легче, чем было предначертано. Так и оказалось. Лекари заверили, что горб больше не будет причинять мальчику беспокойства, и хотя некоторые проблемы, вроде излишней сутулости, так и будут преследовать наследника. Мальчик сможет стать настоящим воином, ничем не отличаясь от своих братьев. Родители младшего Шехзаде, смогли выдохнуть с облегчением. Во дворец Топ-Капы вернулось спокойствие. А Сулейман и Хюррем налаживали отношения. Много будет сделано для восстановления былых отношений. Но будет легче с каждым днём. Любовь разгорится. Смех Хюррем разнесётся по дворцу, и все вздохнут с улыбкой.