Изгнанники

Кэйа отстраняется. Капли с волос стекают по горячим щекам. Глаза бегают, пальцами штанины сжимает. Да, Дилюк это тоже слышит. Слышит шуршание травы совсем рядом. Слышит приглушённое постукивание каблуков. Чувствует на себе чужой взгляд. Свой уже давно замылился. Кэйа рассыпается холодным туманом прямо в его руках. — Дилюк... — почти рычит отцовский голос. Но Рагнвиндр даже не смотрит. Он и так знает, что там. Да только Альбериха, которого прямо сейчас прожигают взглядом, становится жалко. Дилюк оборачивается. Крепус стоит в нескольких метрах от них. В лунном свете он ещё бледнее. Тени на осунувшемся лице темнее. А, встречаясь взглядом с сыном, ладони сжимает сильнее. Глядишь — перчатки треснут и рассыпятся на тысячу ошметков. — Вы... Вы хоть понимаете, что творите?! Вы оба! — Крепус, набрав воздуха, срывается на крик. — Пьяные! Что вытворяете! Дилюк, да с кем ты связываешься?! Ты хоть что-то вообще понимаешь?! Осознаешь хоть на грамм, что делаешь?! Дилюк ложится на доски. Нет сил сидеть. Смотреть на трясущегося от гнева отца. Слушать его грозные вопли. — Безнадёжен! — всплеснул руками мужчина. — Безнадёжен! Ты своими выходками нас в землю втаптываешь! Ты думаешь, никто вас не видел?! — Крепус пытается отдышаться, облокотившись на дерево. — Да если тебе на меня всё равно... Если тебе на весь Мондштадт просто всё равно... Если думаешь только о себе и своей мокрой заднице, — он злостно стрельнул глазами в Альбериха, — то подумай о своих отношениях с мужем! Как он к тебе будет относиться с такими...! Он замолкает. Тяжело дышит, полностью прислоняясь к дереву. Дилюк смотрит на развернувшуюся картину отстранённо. Его будто несёт куда-то в чужие дали по медленной реке, а в небе застыли облака. Крепус вновь подаёт голос, заметив Альбериха, пытающегося ответить: — Заткнись! Слышать тебя не могу! Одни проблемы от вас! От обоих! Оба ведёте себя, как... — не договаривает, задыхаясь. — Дилюк, с тобой невозможно! Радуйся, что тебя замуж берут! Встань! Рагнвиндр послушно встаёт на ватных ногах. Перед лицом мутная толща воды. Болото. В голове то же самое, его шатает, но он героически держится. Кэйа поднимается следом. — Вон пошёл, — кидает Крепус в его сторону. И Кэйа так же послушно уходит, да только прячется за одним из деревьев. — Вон! — оборачивается Крепус, а Альберих отбегает за ворота, и Дилюк уверен: дальше он не уйдёт. Крепус долго смотрит, оценивая. Ну да, мокрый. Ну да, пьяный. Ну да, плачет. Ну и что? Мужчина трёт лицо руками и глухо, почти безжизненно шепчет: — Пошли. Путь до поместья в городе наполнен вязкой тишиной. Давненько их здесь не было. Черепичная крыша сливается с чёрным небом. Три этажа, которые освещает единственный высокий фонарь. Раньше зажигались свечи — теперь какая-то технология из Нод-Края. Теперь огонёк освещает стены из выцветшего светлого камня с узкими окнами и в дождь, и в снег. Толкнув дубовую дверь, они оказываются в прихожей, что встречает их темнотой, тихой и негостеприимной. Дилюк быстро проскальзывает в свою комнату. Отец вновь выходит на улицу — Кэйю заметил всё-таки. Парень осмотрел комнату. Интерьер простой. Кровать, стол, шкаф — ничего лишнего. Только на вешалках осталась висеть рыцарская форма. В углу поблескивает меч. Но Дилюк даже смотреть на это не может. Он садится за стол — какой тут сон. Несмотря на выпитое вино, спать не хотелось. Отец действительно из него всю дурь выбил. Рагнвиндр открывает верхний ящик стола в поисках... хорошей жизни, конечно же. Но находит только недорисованную карту, пару блокнотов и разбросанные карандаши, из которых он сразу же начинает строить заборчик на столе. Интересное занятие. Чем длиннее становился заборчик, тем сильнее становилось видно карту. Она так и останется недорисованной. Это было какое-то задание по картографии. Для рыцарей этот предмет полезен. На карте была только территория Мондштада с недорисованным Логовом Ужаса Бури. Стоит забрать эту карту... в Инадзуму. Может быть, хоть так он родной Мондштадт не забудет? Да был ли смысл его помнить? Может ли он что-то ещё изменить? Карандаши шумно рухнули. Дилюк принялся заново выставлять их пишущим концом вверх. Что думает Джинн насчёт этой ситуации? Она так же зла и тоскует, как он? Или ей всё равно? Или она считает это нормой? И Кэйа, как назло, ничего не сказал. Хотя, наверное, решил не злить и не сказал. А что бы подумала Розария? Она бы определённо старалась найти выход. Сбежать — в чужой стране не выйдет. Шантажировать — а чем? Заставить его самого выгнать — смешно. Зачем Дилюк вообще ему сдался? Неужели нет кого-то другого? Постарше хотя бы. Вцепился так в него. Ему определённо что-то нужно, чего другие дать не смогут. И это явно не тёплые взаимоотношения с Мондштадтом. Их можно у кого угодно получить. Он хочет их использовать? Рагнвиндров? Они смогут дать что-то, чего не дадут другие? А что Аято вообще может пригодиться? Власти и денег у него навалом. А через Рагнвиндров он ничего другого и не получит. Карандаши вновь рухнули. Некоторые покатились по полу, закатились под кровать, упали на карту и оставили цветные росчерки. Эти размышления сейчас бессмысленны. Он не может ничего сделать и не мог. Даже если бы договор ещё не был подписан. Даже если бы отец его не подписал. В таком случае Камисато встал бы на горло и обанкротил их — ему труда не составит. Потому что ему нужен этот договор. Дилюк выдохнул. Стоит сосредоточиться на хорошем. На уроках этикета, которые помимо правил, как правильно держать ложку, включали в себя ещё и психологические аспекты, говорилось об этом. Так. Что хорошего в этой ситуации? Он получает красивого и молодого альфу, что будет одаривать его дорогими подарками всю жизнь. Сам Дилюк для него — особенный омега, который будет его очаровывать каждый день. А он ещё и иностранец... Рагнвиндр усмехнулся. Видимо, алкоголь ещё не выветрился из крови. Что хорошего в этой ситуации? Карандаши вновь пылают. Теперь Дилюк выкладывает их на стол, стараясь как можно лучше сравнять непишущие концы. Ещё раз. Что хорошего в этой ситуации? Во-первых, Аято действительно молод. Рагнвиндр, конечно, младше лет на десять, но мог бы и на сорок. Во-вторых... Во-вторых, он будет богатым. Какая глупость. Дилюк вновь вздохнул. Вновь открыл ящик, достал старенький блокнот. Когда-то ему его Джинн подарила, чтобы записывать важные учебные моменты. Да только вскоре этот блокнот превратился в месиво из рисунков, закорючек, заметок и... стихов. Пролистнув несколько страниц, он находит ту самую песню, что была спета пару часов назад. «...последний тост, последний звон. Последнего, кто был влюблён...» Они втроём сочинили её в прошлом году на его день рождения. Почти сразу, как Дилюк получил блокнот, аккуратно обвязанный голубоватой лентой. Всегда нравилось думать, что это старинная мондштадская баллада про войну и любовь. На следующей странице — черновой вариант с привычным говором. Но Джинн, услышав это, быстро взяла дело в свои руки и поменяла половину слов и строчек, чтобы было правдоподобно. Дилюк открывает конец блокнота. Пустые страницы встречают его пылью. Бумага встречает карандаш тихим скрипом. Мондштадт всё-таки хотелось помнить. Хотелось помнить высокий собор. Хотелось помнить родной дом. Длинные лестницы, узкие улочки. Из-под руки быстро вырисовывается главная улица. Фонтан, лестницы, лавки. Обязательно добавить пару котят. Красный сломался — да и чёрт с ним! Мало ли белых котов? Но пустой пробел выглядит слишком инородно в красочной картине. Дилюк давит на красный со всей силой. Карандаш царапает бумагу, но красная дымка остаётся. Бледно. Но хотя бы так. Мондштадтские пейзажи всегда его восхищали. И вживую, и на картинах. Они всегда пропитаны лёгкой свободой и чем-то прозрачным, почти инородным, будто призрак, туман. А в Инадзуме? Он видел картины в книгах. Но то были учебные пособия. А как сами инадзумцы видят свою страну? Как они её ощущают? Дилюк с самого детства боялся переезжать. Попутешествовать — да, отлично. Но переехать навсегда... Чужие обычаи, чужой язык, чужие люди, чужие правила... От этой мысли сердце колотилось быстрее... Рагнвиндр размышлял, что делать с культурой и языком. Он почитал самое важное из истории и изучил основы культуры и языка. Этого определённо мало, но у него ни сил, ни желания продолжать это делать и даже думать об этом. А что он вообще хочет? Есть ли у него хоть какое-то желание? Раньше Дилюк хотел быть лучшим рыцарем. Раньше он хотел больше отцовской похвалы. Раньше хотел самый крутой меч. Раньше хотел встретиться с друзьями. А теперь? Теперь хочется заснуть, застыть, окаменеть. Хочется остаться в этой минуте, чтобы не видеть, что дальше будет. Хочется видеть человеческую тень. Дилюк тихо встаёт, открывает дверь, ведущую на балкон: — Привет? — Кэйа в ответ машет рукой. — Не спится? — Да... Главное, не спится, — приглушённо смеётся рыцарь и проходит внутрь. — М-да... Ну и пылища. Радуйся, что замуж берут. Рагнвиндр закрывает дверь, стараясь не хлопнуть, и поворачивается. Ручку сжимает так, что ещё чуть — и трещины пойдут. — Тих-тих, я шучу, — смеётся. Очевидно, он зол. Просто у него всегда выражается это... определённым образом. — Рисуешь тут? — Кэйа сел за стол и начал листать блокнот. Хотя чего он там не видел... Дилюк отпускает и дверь, и себя. Он плюхается на холодную постель, раскинув руки. Мир перед глазами вновь поплыл. Теперь уж не от вина — от слёз. — Я устал. Я устал обо всем этом думать. Каждый день я... я об этом думаю, — тихо шепчет он. Соленая дорожка бежит по щеке медленно к носу, спускается с уха и падает на одеяло. — И... и каждый день я всё равно ничего не делаю! Потому что просто не могу. Я устал постоянно... думать. Кэйа садится рядом. Под чужим весом кровать тихо проминается. — Переоделся, — констатирует факт Дилюк, всё ещё валяющийся в мокрой рубахе. — А тебе не холодно, что ли? — Мне уже всё равно, — но Рагнвиндр всё-таки встаёт и направляется к шкафу. Как и ожидалось, в глаза бросается парадная форма: белоснежный с золотой вышивкой камзол и брюки. Он надевал её несколько раз. Теперь её можно выкинуть. Выудив с полок сухую одежду, он уже было собрался переодеваться, да только: — Отвернись, — скрещивает Дилюк руки. Кэйа, сложив мокрое одеяло на край, валялся на простынях. Заслышав требование, он переворачивается на живот, закатывая глаза: — И когда ты меня стесняться начал... В ответ послышался тихий хмык. Вскоре Рагнвиндр, уже переодетый в домашнюю рубаху и штаны, также плюхается на кровать с пледом в руках: — Как думаешь... Аято нужно что-то... от нас? — вполголоса шепчет он, кося на рыцаря взглядом. Внешне Дилюк явно старался быть спокойным, но больно зажатая поза его выдавала с потрохами. — Имеешь в виду что-то особое? — Альберих переворачивается на спину, рассматривая люстру. Завидев кивок своего собеседника, он продолжил: — Что ему может быть нужно? — Да если б я знал! — восклицает Рагнвиндр, садясь на постели и накрывая их пледом, а затем пытается пригладить взъерошенные волосы. — Прихорашиваешься? — вновь смеётся Кэйа, пытаясь скрыть волнение. — А... А что вы можете дать? — Кэй, я так же рассуждал! И ни к каким выводам не пришёл! — всплескивает руками он. Действительно, он сидел над чёртовыми карандашами и пытался понять Аято хоть на грамм. Да только логика его спотыкается, рушится так же, как и заборчик из них. — Даже если ты скажешь об этом Крепусу... Он ничего не сделает, — утверждает Альберих. Какой догадливый. Дилюк вновь падает на подушки. Выдыхает: — Я... переживаю. Редко из него можно выжать что-то подобное. Обычно он делится только чем-то хорошим, а все переживания оставляет себе. Кэйа считал это особенностью характера, а воспитание с любовью «за что-то», а не просто так, только способствовало усилению этой черты. Люди любят только положительные эмоции. А потому Альберих ценил такие моменты. — Я что-нибудь придумаю, — а сам думает, не лжёт ли.