Изгнанники

— ...давай проведём последние дни вместе... счастливо. Дилюк отчаянно хватается за его шею. Ждёт спасения, как утопающий. Но единственное, что Кэйа может сделать — это прижать его к себе и тонуть в этом болоте вместе. Рыцарь гладит юношу по волосам, будто это его успокоит. Он положил руки на чужую поясницу, вслушиваясь в горячее дыхание где-то в районе шеи. Снизу доносился шум. Смех, крики, звон стаканов. Но здесь, на этаж выше, всё это казалось далёким эхом. — Сколько у нас времени? — тихо спросил Альберих. Дилюк медленно поднял очи. Поплывшие от алкоголя, чуть заплаканные и такие глубокие в слабом тёплом свете. Они, как два озера, затягивают его в свои владения, как та же тревога и злость. И в нём нет ни капли алкоголя, в отличие от его товарища, но пьянеет он ничуть не меньше. Дело в том, что Дилюк — Дилюк, который всегда был ярким солнцем, тёплым камином, что грел всегда и всех, — потух. Потушили песком. И камин давно остыл, только в доме ни одного совка, чтобы убрать золу с песком. Сейчас он полностью открыт. Он не прячет свою боль. И этот момент чрезмерно дорог для Кэйи. — Я не знаю... — так же тихо и сухо ответил Рагнвиндр. Как же Кэйа желал вновь увидеть улыбку на его лице. Не дежурную, не вежливую, а именно ту, что грела. Яркую, солнечную, что была на своём законном месте ещё совсем недавно, а теперь пропала в один миг. Так же быстро, как взмах меча, как первая слеза. — Выпей с нами, — просьба. Самая отчаянная просьба. И глупая. — Дилюк, мы не можем об этом молчать. Что хочет Аято? Что ему... — Давай забудем об этом. Я не хочу об этом. У нас не так много времени. Давай насладимся им, — перебил Дилюк. Он отстранился и, схватив за руку, повёл к их столику. Розария приветственно кивнула: — Мастер Дилюк оказался очень щедр, и я отвечу ему тем же. Куплю бутылку и покину вас, — монахиня осмотрела юношей. — Брать ответственность за пьяных подростков я не собираюсь. И вот Рагнвиндр разливает вино по бокалам. Кэйа внимательно следит за его движениями. Чуть неуклюжие, совсем не аристократичные, но такие настоящие, что Альберих предпочёл бы навсегда остаться в моменте, когда Дилюк пододвигает к нему алкоголь. Дилюк садится напротив и смотрит так отстранённо, проваливаясь в глухую пустоту. Он выглядит таким уязвлённым. И Кэйа не в силах на это смотреть. Вино оказывается приятнее, чем он думал. — Что нового... в Ордене? Они давно это не обсуждали. С того самого момента. С последнего момента. Альбериху было больно смотреть, как Дилюк чуть ли не давится при виде рыцарей. А когда он занимался на той же площадке — пыльной, забытой, родной — его охватывала вина, а его противники в спаррингах проигрывали один за другим. Но сегодняшняя тревога оказалась сильнее постоянной вины и злости. — Ничего... И это правда. Об уходе Дилюка забыли довольно быстро. И Кэйа ненавидел рыцарей за эту... беспечность. — Что у вас с Джинн? Подробностей он не знает. И Альберих предпочтёт их не рассказывать. Слишком уж много лишнего они натворили, и нагружать Дилюка ещё и этим не хочется. — Это неважно. Забудем об этом? — сказал Кэйа полуутвердительно. Рагнвиндр выразительно взглянул, но ничего не ответил. Дилюк театрально встал и поднял бокал к потолку: — Тогда... Тост! Поднимем бокалы за... За что? — Рагнвиндр серьёзно посмотрел на него. Кэйа встал напротив: — За то, что в наших руках эти бокалы не пусты, а с вином! Они чокнулись, затем опрокинули бокалы и нарочито громко рассмеялись. Никому не было смешно. Они помнят о том, что если пытаться выкарабкаться из болота, то будет засасывать ещё больше. Но предпочли забыть о тине, в которой вязнут танцующие ноги. Сами того и не заметили, а уже кружатся в импровизированном вальсе под выдуманную мелодию. И он чувствует этот запах спиртного. И не может перестать его вдыхать. Не может перестать следить за бликами в бордовых глазах. Кэйа чувствует тепло его тела под тонкой рубахой — плащ валялся где-то на стуле. И он не может перестать цепляться за него, не может убрать руки с его спины. Голова кружилась, мир плывёт, но он продолжает кружиться вместе с этим рыжим ураганом, которому, видимо, чересчур нравится быстрый ритм. Они мимоходом пролетают около их стола, но Кэйа успевает подхватить полупустую бутылку. Он делает несколько крупных глотков, но несколько капель остаются на губах и начинают стекать по подбородку. Ох, он выглядит ужасно непривлекательно, а руки, чтобы вытереть, как назло, заняты: в одной бутылка, во второй Дилюк, что обеими руками вцепился в его шею. И этому рыжему, чертовски тёплому и родному танцору в его чудесную голову ничего лучше, чем мазнуть скулой по его губам, не приходит. Они замирают где-то у перил над самой барной стойкой. Кэйа, ещё не настолько пьяный, он до сих пор способен на смущения, в отличие от истерично смеющегося Дилюка, что так красиво запрокидывает голову назад, открывая изящную, но потную шею. Рыцарь, наконец отдышавшись от переизбытка эмоций, заговорил: — Ты специально? — О, он чувствует, как пылают его щеки. В голову забираются странные мысли на этот счёт, но Кэйа предпочитает оправдать себя повышенным градусом. — А ты как думаешь?! — Дилюка сгибает пополам от глупого и почти неестественно громкого хохота. — Что засмущался-то? Пей давай! И Кэйа слушается. Послушно отхлебывает вино, и сознание плывёт ещё больше. Они утопают в этом отчаянном веселье. Они продолжают тонуть в этом болоте. Но хотя бы вместе и с улыбкой. Продолжают танцевать в тине. И Кэйа не может оторвать взгляд от этого цветка-сахарка. Не может оторвать рук от еле переставляющего ноги и напевающего старинную мелодию Дилюка. Её мало кто знает. Но они помнят каждую строчку. — Потухла крайняя звезда, Осушим мы фиал до дна... Дилюк только-только поступил в Орден. Он радовался, носился как бешеный. И первый раз ступил на тренировочную площадку. Первый раз встал в строй таких же мальчишек. Первый раз взял в руки затупленный для тренировок меч. Дилюк взял Кэйю за руки и начал раскручивать и его, и себя. Мир сузился до алых глаз напротив. Все крики с первого этажа затихли. Все мысли испарились. Весь свет был направлен в эти алые — такие алые — очи. Его волосы разметались, спустились водопадами по плечам. Он кружится, кружится, кружится, прижимается ближе, а затем так же резко отстраняется, что Кэйа не успевает думать и видит только рыжую копну перед лицом. — А на светанье веры нет... Мы будем помнить столько лет... Пьяная, крикливая, с запинками песня, что топит их ещё сильнее. Знойное лето, жара. Они купаются в водоеме у Винокурни. Солнце печёт, и Дилюк ещё долго будет ходить с обгоревшими плечами, но их ничего не может заставить пойти домой, кроме Аделинды, что приготовила невероятный пирог. — Последний тост, последний звон. Последнего, кто был влюблён... Кэйа подхватывает, не узнавая свой голос. Дилюк смеётся громко, заливисто, и Альберих уже не понимает: это реальность, забытое воспоминание или сон. — Ведь ныне — вечор пред войной Наш намедни потухший строй... — И припев! — громко кричит Рагнвиндр — такой смазанный, всё больше напоминающий ураган. — Пей до дна, пока живой! Пей, пока враг не зашёл! Пей, аль пой — ты не греши! Ты чаяние не ищи! Звонко отчеканивают припев, как рыцарскую клятву, что давали совсем недавно. — И давай! Раз-два-три, раз-два-три! — Дилюк начал уверенно вести его в самом настоящем вальсе по второму этажу против часовой стрелки. Снизу их определённо было видно, но сейчас Кэйю волновало только то, что он не умеет переставлять ноги, а Рагнвиндр делает это, если не профессионально, то сказочно красиво. — Ты целуй, пока влюблён! В чисто-поле... наш огонь! Направление резко меняется, и Кэйа чуть не падает с ног. Ух, не привык он вальсировать. — Раз-два-три! — шаг назад правой ногой с поворотом влево, шаг в сторону левой ногой с продолжением поворота, приставить правую ногу, — Раз-два-три! — шаг вперёд левой ногой, шаг в сторону правой ногой, приставить левую ногу. Рыцарь, должно быть, тоже должен выполнять определённые элементы, но он только спешно перебирает ногами, пытаясь угнаться за рыжеволосым вихрем. — Обнажим... свои клинки, Нам победы не найти... Песня замедляется. Альберих, который должен был вести вальс, всё-таки спотыкается и гулко падает наотмашь, но продолжает петь: — А сейчас ты уходи, И меня ты не ищи... Дилюк сгибается и падает рядом от неестественно громкого смеха, но продолжает петь: — Погибнем мы в сырой земле... Погибнем мы с тобой во мгле... Песня становится совсем тихой и медленной. — Развеет ветер пепел наш, Но не развеет нас сейчас... Затем они переворачиваются на спины и, раскинув руки, вновь звонко отчеканили припев: — Пей до дна, пока живой! Пей, пока враг не зашёл! Пей, аль пой — ты не греши! Ты чаяние не ищи! — Пей до дна, пока живой! Пей до дна, пока темно! Пей, аль пой — ты не греши! Ты чаяние не ищи! Они молча лежат на холодном полу и смотрят в деревянный потолок, пытаясь отдышаться. К мокрому лбу прилипла чёлка. Жарко. Невыносимо. Сознание начало возвращаться. Дилюк потянулся за бутылкой, выкинутой на пол ещё во время танца: — Закончилось? — как недалёкий спросил он. Или как самый настоящий пьяница. — Отсюда пора убираться. Нас точно видели. И слышали. Дилюк поворачивается на него и смотрит самым жалобным взглядом, на который только способен: — Вино... закончилось? — Да не закончилось твоё вино! Под столом ещё полбутылки. Иди пей, пьянчуга чёртов! — А ты... не будешь? — Рагнвиндр пододвигается ближе, и, о боже, единственное, в чем Кэйе нравится тонуть, так это в его глазах. Он не может оторваться. Он смотрит, пытаясь запомнить всё больше деталей. Длинные ресницы, что являются золотой огранкой для этих алых омутов, приоткрытые в отдышке губы, растрепавшиеся алые кудри и ужасающий запах перегара. Будь он художником, написал бы тысячу таких картин, но не продал бы ни одну ни за какие деньги. — Разве ты позволишь мне быть трезвым? И вот Альберих жадно хлебает остатки вина. Дилюк тем временем накидывает на себя свой плащ и пьяно смотрит вниз. — Ну... Вальс отвальсировали, песню отпели, пора уходить. Не думаешь? Кэйа отрывается от бутылки. Несколько крупных капель падает на его белую рубашку, но его сейчас волнует совсем не это. Его волнует только Дилюк, с которым он видится не последний ли раз в жизни? И он хочет остановить время, остаться в этой ночи навсегда. Замереть, заржаветь, заледенеть, смотрящим на растрепанные волосы Рагнвиндра. Но говорит он только: — Думаю, да. Чарльз точно заметил, что Розария пришла с тобой, а вышла без тебя. Дилюк оборачивается и смотрит в оцепенении, как в детстве он смотрел на кристальных бабочек. — Ну, не будем о будущем. Балкон? — продолжает рыцарь. Кэйа передаёт вино Рагнвиндру, и тот пьёт до самого дна, а затем пытается поставить бутылку горлышком вниз на перила. И то ли вина на мондштадском ветре, то ли дело в пьяной неуклюжести Дилюка, но эта самая бутылка падает на первый этаж и звонко разбивается. — Балкон! — кричит виновник удивления сидящих снизу и срывается к двери на втором этаже, ведущей на улицу. Альберих спешит за ним. И он слышит голос того нелепого мальчишки, что звал его в опасные авантюры. И он слышит время, когда трава была зеленее, птицы пели ярче, а они всё так же спрыгивали с этого же балкона и никогда не разбивались. И вот дверь распахивается, в лицо бьет тот самый ветер, и Кэйа вспоминает все их детские проказы с окнами, балконами и двухэтажными зданиями. Рыцарь повисает на самой нижней точке стоек перил. Ох, как давно они этого не делали... Дилюк слезает по нему, как по канату, вниз. До земли остаётся совсем ничего, и юноша спрыгивает. Дальше он должен поймать летящего вниз Кэйю, но что-то Альбериху подсказывает, что Рагнвиндр не справится. — Дилюк! Отойди, не поймаешь, — пытается вразумить эту ходячую рыжеволосую отвагу. — Поймаю! Дилюк не ловил никогда. Маленький был. Но Кэйа прыгал всегда. И сейчас прыгает. Рагнвиндр не понадобился. Ночь накинула на плечи свое покрывало. Звезды, как молочные брызги, разлетелись по небу и ярко светились. Ветер холодный подталкивает в спину скрыться от знакомого им обоим голоса в тёмных улочках. Дилюк идёт чуть спереди. Лунный свет пыльцой переливается на его волосах, гипнотизируя. Хотелось вытрясти из этой светлой головушки всё: и про Аято, и про Крепуса, и, конечно же, про самого Рагнвиндра. Молчать об этом — не выход. Кэйа и сам всё понимает. И почему у них мало времени, и почему Дилюк не хочет об этом говорить. Но не легче бы выплеснуть слова водопадом, чем хранить в себе эту холодную бурю? Хотелось поговорить, расспросить, послушать. Хотелось остудить собственную голову. Хотелось перестать ждать момента, когда всё рухнет. Когда разобьется. Когда лопнет их мыльный пузырь. Хотелось перестать хвататься за последние минуты. За последние нити времени, которые точно порвутся. Вопрос: когда? Да только никто не знает ответа. Хотелось, хотелось, хотелось, хотелось... На пьяную голову хотелось всего, что можно и что нельзя. Хотелось молчать. Хотелось кричать. Хотелось остаться под покровом этой ночи и схватить, держать за руку, что раньше в боях держала мечи, а теперь ей предлагают обручальное кольцо. Да это просто смешно! Хотелось слышать шарканье обуви и звон оставшихся в чужом кармане монет. Хотелось цветочный весенний аромат с перегаром вдыхать, задохнуться и утонуть где-то в далёком озере, в далёкой реке... в таких глубоких глазах, что смотрят вплотную уже несколько минут. — Ну-с... Куда пойдём? Дилюк, ну куда мы можем с тобой пойти? — Останемся здесь. Как же они уже успели выйти за город? Сидровое озеро, рыбацкий помост, пара деревьев, высокая трава, что колышется из-за лёгкого дыхания ветра, восточные ворота. Остаться здесь — отлично. Посидеть на помосте — отлично. Станцевать на нем — тоже чудесная идея... Была бы, если бы они не полетели вниз, сделав пару шагов. Вода накрыла по самую макушку. Символично, думает Кэйа. Но почти сразу всплывают. Озеро — не болото. Дилюк отплевывается от воды, пытается собрать волосы. У Альбериха самого вода затекла в глаза и уши, но он отчётливо слышит: — Твою ж мать! Моя задница! Кэйа, откашлявшись от воды, залезает на помост. Рагнвиндр выжимает волосы, рубашку и источает максимальное недовольство. Дрожит. Рыцарь присел, также принявшись отжимать лишнюю влагу. Улыбнулся, проигрывая бровями. Дилюк повернулся и смотрит в упор настолько яростно, насколько позволяют покрасневшие глаза и вода, капающая с носа: — Если ты сейчас скажешь про... — Я молчу, — спешит перебить Альберих, посмеиваясь, — Замёрз? — А сам-то? Кэйа утвердительно хмыкает: — Не против моих жарких объятий? И вот перед лицом оказывается красная мокрая шевелюра. Дилюк жмется ближе, кутается в плащ, да толку-то — тот вымок насквозь. — Владел бы я огненной магией... — тихо бурчит Рагнвиндр. И Кэйе хочется ответить, что Дилюку никакая магия не нужна, чтобы колдовать. Что он растопит любого не хуже костра. Что он и есть костёр, чьи огоньки поднимаются высоко в небо и остаются там звёздами. Опять столько всего хочется, но ничего не можется. Альберих может поглаживать большим пальцем чужую спину, но не более. — Так ты расскажешь об Аято? — продолжает он свою песню о главном, забыв все свои размышления на эту тему. Казалось, что времени на таймере остаётся настолько мало, что они не успеют этого обсудить. А это обсудить нужно. Дилюк что-то нехотя бурчит, но говорит: — Пару недель до свадьбы. Затем мне придётся уехать. Ветер тянет свою тоскливую песню, вызывая мелкую рябь на воде. Стрекотание сверчков в тихом шуршании травы. Далёкий лай собак, звонкий всплеск рыбы. Дыхание. Кэйа был уверен в этом. Он знал, что так будет. Он знал, что это случится скоро. Но услышать подтверждение своих мыслей оказалось... И как же он... ненавидит Джинн. Как она может воспринимать это... нормально? Как она может считать это нормальным? «Брак должен был случиться» — вспомнились слова Гуннхильдр. Да таким ли он должен быть? — Дилюк... Дилюк, посмотри на меня. Рагнвиндр поднимает глаза — в темноте почти чёрные — и смотрит так выжидающе, отчаянно. В уголках скопилась влага — слёзы ли или вода? Неважно. Кэйа вытирает, оставляя ладонь на его щеке. Большой палец мягко оглаживает скулу, затем расправляет мокрые брови. Волна чего-то опьяняющего накрыла его с головой. То ли дело в выпитом вине, то ли в винных прядях, щекочущих нос. Но Рагнвиндр наклоняется ещё ниже и касается губами его подбородка, но уже не так, как в таверне. И тут же отстраняется, опуская взгляд. Чувства сыпятся на Альбериха дождём, градом. Смущение, сомнение, тревога, желание — всё смешалось, слепилось в снежный ком, а теперь молниеносно катается по его голове. Сердце стучит, бешено колотится, отдаваясь где-то в ушах. Но Дилюк вновь ловит его в самые губы. Он цепляется руками за его шею, отстраняется совсем ненадолго, а затем вновь накрывает его губы своими — с привкусом вина, озёрной воды и чего-то родного, от чего кровь в венах становится мёдом. Рагнвиндр отстраняется, тихо грустно смеётся. А Кэйа хочет ещё. Да только слышатся чужие шаги.