Под чужим флагом

Январь 2022 года

      Следуя по темному коридору одного из тренировочных зданий, Джисон чувствовал, как внутри все сжимается от напряжения. Они с Коралиной прибыли на Олимпиаду накануне и с того самого дня вытачивали свою программу часами, доводя каждое движение до автоматизма. И все же что-то не давало ему покоя. Словно в их безупречной, отточенной схеме недоставало одной единственной, но безумно важной детали — а какой, он так и не мог понять.       Коралина, при всей своей легкости вне льда, тоже была сосредоточена, но не видела глубинной проблемы. Для нее главным было выполнить начисто ту программу, которую они готовили все эти долгие месяцы. Тренер твердил одно и то же: «Чистота. Только чистота».       И они оба, несомненно, было правы. Ведь Олимпиада, это не место для великих свершений. Чтобы добиться высоких баллов, необходима стерильная чистота, а этого у них было предостаточно.       Направляясь в сторону выхода из тренировочного павильона, за гущей жужжащих мыслей Джисон не сразу осознал, что застыл посреди пустынного коридора. Его внимание привлек едва уловимый звук музыки. В такой поздний час все спортсмены уже разошлись по апартаментам, стремясь выспаться и набраться сил перед изнурительными тренировками. Но кто-то явно решил пренебречь режимом.       Желание просто уйти на заслуженный отдых кричало где-то глубоко в голове, но Джисон решил последовать секундному порыву. Медленно следуя музыкальной дорожке, он оказался перед дверью на крытый лёд. В прохладном полумраке небольшого катка одинокий силуэт вновь и вновь пытался отточить элемент: разгон, мощный прыжок, вращение в воздухе — и почти всегда недокрут с паданием. Кто-то нещадно гонял себя по льду, пытаясь покорить, пожалуй, один из самых сложных прыжков — четверной аксель.       Даже великий Ханю в свое время так и не смог исполнить его чисто на Олимпиаде. Чего же добивался этот юноша на льду сейчас, накануне Игр? Джисон не мог разобрать. — Хочешь переплюнуть самого Малинина? — крикнул он, когда музыка затихла, а фигурист у бортика ловил кислород. — Не поздновато ли вписывать такое в программу прямо перед Олимпиадой? — Проваливай, — грубо бросил спортсмен, даже не обернувшись.       Год назад Минхо вел себя куда дружелюбнее и это наталкивало на определенные мысли, которые Хан гнал из головы. Перемена настроя соперника лишь подстегнула к новой колкости. Пришло время платить по старым счетам. — Да ладно, — подойдя ближе сказал Джисон. — Что случилось с нашим приставучим чемпионом мира? — То, что тебя вообще не должно касаться, — наконец ответил Минхо, после долгого молчания поднимая взгляд. — А что случилось с нашей маленькой язвой, которая так просила меня отстать? Я вроде как отстал. Доволен?       По залу пронесся тихий, почти беззвучный смешок, и Джисон драматично схватился за живот — будто давно не смеялся так искренне.       — Ну уж нет. Когда ты ко мне приставал — это было в порядке вещей. А стоило мне разок спросить что-то у тебя, как ты сразу колючки выпустил. Нечестно, тебе не кажется?       Но Минхо уже не слушал. Нацепив на лезвия коньков чехлы, он быстрыми шагами направился к выходу, бросив через плечо: — Новости почитаешь — тогда поймешь что на самом деле нечестно.       Эта фраза заставила Джисона замереть. Он и правда ничего не знал о том, что происходит за пределами его программы. Не следил за сводками, не вникал в предолимпийские скандалы и слухи.       Видимо, эта ночь обещала быть долгой.       Вернувшись в апартаменты и смыв под горячим душем ледяную пыль арены, Джисон уткнулся в экран ноутбука. Он открыл пару самых авторитетных спортивных порталов — и везде, как приговор, висел один и тот же заголовок. Минхо лишили флага и гимна. Все спортсмены его страны на этих Играх будут выступать под нейтральным знаменем. Наказание за допинг-скандалы прошлой Олимпиады — коллективное, тотальное, без разбора лиц.       Кто бы что ни говорил, но выступать за свою страну — это честь и достоинство. А если ты один из немногих в мире, кто парит над льдом, будто за спиной выросли крылья… Если ты уверенно шел к своему пьедесталу… То нести эту победу в «пустоту», в юридическую нейтральность — горько, обидно и до боли несправедливо.       Джисон бегло прошелся глазами по статьям, в которых сухим языком расписывали причины и последствия. В секунду он зацепился за фразу «чистые спортсмены, пострадавшие из-за системы». И в этот момент до него дошло. Теперь он понял, почему Минхо изводит себя на пустом катке. Дело не в том, что четверной аксель у него не получается — он делал его сотни раз. Дело в том, что ярость и чувство чудовищной несправедливости надо было куда-то выплеснуть. И лед стал единственным молчаливым свидетелем его слабости.       Выдохнув из груди весь скопившийся воздух, Джисон хлопнул крышкой ноутбука с такой силой, что экран мог просто разлететься на куски. Но в данную секунду это мало волновало спортсмена. Прижав руки к лицу, он с усилием потер глаза ладонями, пытаясь прийти в себя.       Почему его вообще волнует, кто и под какими знаками будет выступать? Тем более, если это касается чертового одиночника, который не раз доставал его на различных соревнованиях?       Человеческий мозг сложная штука, поэтому Джисон списал усиленно стучащее в груди сердце на то, что «чистые» спортсмены не заслуживают нейтрального статуса. И не важно, являются они соперниками или нет.       Утро знаменовало собой старт пресс-конференций. А зная о том, куда именно побегут журналисты в первую очередь, Джисон также без раздумий нашел глазами в списках нужное имя и направился к указанному залу.       Усталость от перелета и изнурительных тренировок не отпускала, поэтому конечности спортсмена ныли от тяжести возложенной ответственности. Парень на секунду задумался: а стоит ли вообще влезать в это дело? Он мог спокойно доспать положенные часы, вместо того, чтобы переться на эту конференцию. Но нет же.       Это злило и раздражало Джисона, который сам себе не мог объяснить, какого черта в данную секунду он осторожно толкает входную дверь, погружаясь в гул собравшихся корреспондентов.       Спортсменов ещё не было, но на столе уже в ряд выстроились микрофоны с логотипами телекомпаний, готовые ловить каждый вздох присутствующих. Идеальный белоснежный фон скрашивала лишь лаконичная символика игр — ни одного национального флага. Их отсутствие било по глазам.       Пространство перед сценой плотно оккупировали фотографы и операторы с камерами и длиннофокусными объективам. У журналистов в руках блокноты, диктофоны и ноутбуки. Всё, как и полагается каждой приличной конференции, если не считать электрического напряжения в воздухе.       В мгновение, всего на секунды, вся сцена затихает. Молчание прерывает лишь резкий взрыв щелчков и жужжания моторов камер при появлении спортсменов. Здесь и прямые соперники Джисона, и танцевальные пары, и Минхо… Их взгляды темны, но полны уверенности в том, что и как следует говорить.       По периметру стояли серьезные люди в темной одежде с пластиковыми бейджами на груди — сотрудники службы безопасности и пресс-атташе, готовые в любой момент пресечь неудобный вопрос или нежелательное движение.       Спортсмены толком не успели занять свои места, как со всех сторон на них обрушились вопросы. Джисон почувствовал, как внутри закипает всепоглощающая злость. Эти коршуны только и ждали, чтобы зацепить за живое, вырвать сокровенное и слепить из всего кричащий заголовок. — Вопрос ко всем. Вы прилетели на олимпиаду как «нейтральные спортсмены». Какого это — готовиться к главным стартам в своей карьере, зная, что в случае победы не будет поднят флаг вашей страны и не прозвучит её гимн?       На секунду воцарилась мертвая тишина, нарушаемая лишь шелестом ручек по бумаге — словно журналисты, затаив дыхание, готовились сорваться с места. Взять на себя данный вопрос решил Хенджин, который являлся мужской стороной парного катания. — Лично для меня лёд — это дом. Я буду кататься не для чиновников, а для своей семьи, которая верила в меня. И для всех юных спортсменов, которые мечтают повторить мой путь. Их вера не бывает «нейтральной».       Галдеж в зале в мгновение усилился и организаторам пришлось приструнить громогласных журналистов, давая лишь одному из них возможность задать вопрос. — Вопрос также ко всем. В чем теперь для вас заключается главная мотивация выступать на Играх? Что вы защищаете на льду, если не страну?       Джисон не упустил из виду реакцию Минхо, который порывался ответить, но вместо этого слово взяла одиночница Рюджин, которая, несмотря на столь юный возраст, держалась лучше, чем любой взрослый спортсмен. — Как и сказал мой коллега, лёд — это в первую очередь дом. И лично я выйду на лед, чтобы отдать дань уважения Олимпийским играм, зрителям по всему миру и себе, как фигуристке, которая шла к этому всю свою сознательную жизнь.       Тихие перешептывания заглушали щелчки затворов, из-за которых спортсменам приходилось щуриться от ярких вспышек. Какое-то время журналисты обрабатывали информацию, выискивая новую слабину.       Но Джисон не мог оторваться взгляд от Минхо. Тот походил на тень, которая выжидает момент, когда вопросы перестанут быть безобидными. Будучи самым опытным в своей команде, молодой человек набирался сил для скоро ответа, вопрос на который не заставил себя долго ждать. — Вопрос для Ли Минхо, — начала журналистка, сжимая в руках небольшой диктофон, — Есть мнение, что вам и вашим коллегам позволили выступить лишь из-за вашей звездной власти и коммерческой привлекательности. Согласны ли вы, что спорт уступил политике и деньгам?       Хан видел, как глаза одиночника наливаются яростью. Тот медленно, словно в замедленной съемке, поднял голову, сталкиваясь глазами с Джисоном. Кровь стыла в жилах от одного взгляда и спортсмен уже сомневался, а не он ли задал такой бестактный вопрос. — Мнение неизвестных мне личностей существует для того, чтобы не обращать на него внимание, — медленно начал Минхо, обращаясь к журналистке. — Вы могли потратить свой «звездный» час на более интересный вопрос, нежели принижать моих сокомандников. И нет, я не считая что выступаем мы лишь благодаря моей «смазливой мордашке». А уступил ли спорт политике и деньгам... В нашем мире всё возможно.       Расплывчатый, но уверенный ответ вызвал новую волну громких перешептываний. Несколько минут журналисты словно пытались найти подтекст в сказанном, пока Минхо продолжал сверлить взглядом Джисона, что стоял у выхода. Он явно не хотел, чтобы тот находился здесь в данную секунду, но ничего не поделаешь. Собравшись, Джисон едва заметно кивнул — жест поддержки, брошенный через весь зал. В ответ не последовало ничего. Лишь в тёмных глазах напротив на миг мелькнула бездонная усталость, которую пресса предпочла проигнорировать. — Можно ли считать, что ваша главная задача здесь — не выиграть медаль, а своим выступлением попытаться вернуть доброе имя своему спорту в стране?       Отвечать на этот вопрос никто не стал. Спортсмены лишь переглянулись — одним красноречивым взглядом — и молча, единым строем покинули зал, оставив журналистов в смятении. Джисон же лишь победно усмехнулся. Они и без того сказали всё, что можно было по этой теме.       Пресс-конференция его команды прошла гладко, почти буднично. И хотя Джисон украдкой надеялся выловить в толпе знакомый острый взгляд, его отсутствие не смогло омрачить общего, ровного расположения духа.       Казалось, журналисты потратили свои несчастные три вопросы на спортсменов другой команды, а потому остальным позволили выдохнуть. Вопросы касались лишь грядущих выступлений, тактики и боевого духа — безопасные, почти убаюкивающие темы.       Но сложные вопросы это то, на что Джисон в тайне надеялся. Ведь то, что происходило вокруг него последний сутки никак не вписывалось в ожидания от такого важного мероприятия. Он искренне надеялся, что будет долго и упорно тренироваться перед соревнованиями, но вместо этого вынужден был погружаться в гущу политических событий. Но зачем? Джисон не мог ответить на это в начале дня, не смог и сейчас.       Следующий важный шаг — церемония открытия Олимпиады. Для спортсменов это не просто обязательный пункт в расписании, не формальность «для галочки». Это торжественное обещание, которое они дают миру: самые сильные, быстрые и прекрасные готовы вступить в бой за главные медали жизни.       Джисон был встревожен, но не из-за предстоящего шествия и не из-за тысяч глаз, которые вот-вот уставятся на него. Его тревожило то, что один-единственный, совершенно определённый спортсмен прочно поселился в его мыслях, вытесняя всё остальное. Это было катастрофически некстати. Когда ты вместо того, чтобы растворяться в ритме тренировок, в нюансах программы и дыхании партнёрши, думаешь о каком-то навязчивом фигуристе-одиночнике — жди беды. Она уже назойливо бьётся в дверь.       В этом году фигуристам отвели особую роль: они должны были эффектно проехаться по огромному открытому катку в своей фирменной форме, осыпая трибуны и миллионы зрителей по ту сторону экранов беззаботными улыбками. Джисон чувствовал, как его собственная улыбка — вымученная, натянутая — застывает маской на лице. — Всё в порядке? Последнее время ты сам не свой— тихо спросила Коралина, в то время как её пальцы осторожно сжали его ладонь, пытаясь выдернуть из водоворота мыслей.       Джисон лишь задумчиво кивнул, ответив лёгким, почти неощутимым пожатием. Ей не нужно было знать, чем забита его голова. Некоторые тревоги — исключительно мужская привилегия.       И вот настал тот самый значимый момент. Под оглушительный рёв стадиона и торжественные аккорды гимна, натянув на лица сияющие маски счастья, Джисон и Каролина выехали на лёд следом за своими коллегами. Они махали, улыбались, дарили надежду на зрелищную борьбу. Всего на несколько часов они перестали быть соперниками, слившись в единую, праздничную картинку братства спорта.       И именно в этот миг Джисон почувствовал, как чья-то сильная, уверенная рука хватает его за запястье и решительно утягивает в сторону, прочь от общего потока. Эта хватка была горячей и живой, разительно контрастируя с прохладной нежностью Каролины. А увидев безудержную, искреннюю улыбку на знакомом лице, он невольно расслабился — сопротивление растаяло само собой.       Сегодня Минхо выглядел иначе. Они не виделись со дня той пресс-конференции, и Джисон запомнил его взгляд — острый, как лезвие, и холодный, как глубинный лёд. Сейчас же в этих глазах плескалось чистое, почти детское озорство. Он улыбался не просто губами — он улыбался всей душой, и это настроение передавалось всем вокруг. Остальные фигуристы, подхватив их эйфорию, тоже начали рассыпаться по катку, образуя живые, весёлые группы. Они показывали зрителям простую истину: здесь нет врагов. Они — соперники, но лишь на время будущих битв. А сейчас — просто счастливые люди, что замерли на пороге великого события.       Заприметив свободный участок зеркального льда, Минхо наклонился к самому уху Джисона, прошептав всего два слова — название прыжка. И в следующее мгновение они, словно мальчишки, сорвавшиеся с урока, улыбаясь до ушей, синхронно рванули навстречу скорости. Разгон, толчок, полёт — идеальная, отлаженная синхронность, будто они репетировали это вместе тысячи раз. Два тела в унисон описали в воздухе чистую дугу. Ещё не достигнув льда, они уже знали — всё получилось безупречно. А гул трибун, взорвавшийся аплодисментами и одобрительными криками, лишь подтвердил: в этот миг они были не просто спортсменами, а соавторами маленького чуда.       Джисон не мог определить, что это было. Чувство, вспыхнувшее где-то глубже привычной раздраженности, было куда больше, чем общие шутки и внезапная эмоциональная близость после пресс-конференции. Сердце сжалось, пропуская волну странного, щемящего тепла — целиком от той улыбки Минхо, что светилась сейчас по-особенному.       Через долгие секунды они сталкиваются, попадая в короткие и сильные объятия друг друга, больше похожие на сопернический захват. И в этом замкнутом пространстве между их телами Джисон на секунду перестаёт сопротивляться. Он просто позволил этому незнакомому, безымянному чувству накрыть себя с головой, отдавшись ему целиком.       Идиллию, конечно, нарушила Коралина. Она вписалась между ними, как солнечный зайчик, задорно смеясь и выписывая на льду легкие, воздушные прыжки. Минхо, подхватив её настроение, даже выполнил с ней импровизированную поддержку — неуклюжую, чисто символическую, отчего Джисон фыркнул и заливисто рассмеялся, глядя на её «технику». Но сейчас всем было наплевать на технику. Сейчас существовал только этот момент, этот лёд и это редкое, хрупкое ощущение полёта без груза ответственности.       Открытие и вправду было похоже на сказку. Вернувшись в апартаменты, Джисон с чувством почти детского удовлетворения плюхнулся на просторную кровать. Сердце по-прежнему трепетало, отзываясь на тепло того, что Минхо сегодня сиял. Можно было убрать всю эту помпезность, фанфары и толпы — самое главное уже случилось: он снова был в порядке, даже больше — он был живой и настоящий.       И эта мысль, проскользнувшая так легко и естественно, заставила парника внутренне сжаться. Почему его, чёрт возьми, так волнует чье-то благополучие? Неужели это и есть оно — то самое чувство, думать о котором сейчас было неразумно?       Уткнувшись лицом в прохладную подушку, Джисон жалобно простонал, настигнутый внезапным и неумолимым пониманием. Но погружаться в эту бездну сейчас неправильно. Он резко встряхнулся, схватил телефон и автоматически открыл соцсети, ища спасения в привычном информационном шуме.       Но и тут его ждал новый поворот.       Лента оказалась заполонена ими. Эдиты сменяли друг друга под гипнотизирующую музыку и на каждом кадре — они. Он и Минхо. Крупные планы их столкновения, замедленные повторы объятий, их синхронный прыжок, снятый с разных ракурсов. Одни ролики были пропитаны явным, почти навязчивым намёком на «больше, чем дружбу». Другие сопровождались пафосными подписями про «спорт вне политики». И так по кругу, десятки раз подряд, создавая странный, сюрреалистичный эхо-купол вокруг того самого мига.       Джисон медленно провёл пальцем по экрану, и лишь через несколько секунд осознал, что в уголках его губ застыла лёгкая, непроизвольная улыбка.