Под чужим флагом

      Самое сложное для Джисона на Олимпиаде — это не сами соревнования и даже не бесконечные тренировки. Самое сложное — те дни, когда ты вынужден находиться за тысячи километров от дома, от своего привычного льда, но при этом всё равно обязан выкладываться на сто процентов. Без права на слабость и передышку. Это выматывало сильнее, чем любые многочасовые прокаты, а ещё делало уязвимым. Особенно в те минуты, когда твоё рабочее время подходит к концу, и лёд, ещё секунду назад принадлежавший только тебе, переходит в чужие руки.       Так случилось и сейчас.       Тренер, мельком глянув на часы, объявил об окончании тренировки и попросил Джисона с Каролиной задержаться в раздевалке на пару слов. И в ту же секунду, словно на зло, дверь служебного входа отворилась, впуская на арену следующую смену.       На лёд вышел Минхо.       За его спиной, как грозовая туча, нависал властный тренер. Сам одиночник выглядел предельно сосредоточенным — ни тени улыбки, ни намёка на ту искреннюю, мальчишескую радость, что совсем недавно озаряла его лицо на открытии. Джисон машинально махнул ему рукой — коротко, по-свойски. Но в ответ получил лишь обжигающее молчание. — Да что, чёрт возьми, происходит? — выдохнул Джисон сквозь зубы, обращаясь скорее к себе, чем к кому-то ещё.       Он направился к выходу, но взгляд его, точно привязанный, всё ещё скользил по удаляющейся фигуре в чёрном тренировочном костюме. Это не укрылось от внимания Коралины. Она легонько толкнула его плечом, вопросительно изогнув бровь. — Думаешь, я в курсе? — тихо огрызнулся Джисон без тени злости. — У него, видимо, расстройство психологического спектра. Иначе я не могу объяснить эти чёртовы качели. То ластится, то бежит, будто мы прокажённые.       Коралина ничего не ответила — только коротко вздохнула и покачала головой, но в этом жесте не было осуждения, лишь усталое понимание.       Джисон придержал перед девушкой тяжёлую дверь и уже почти перешагнул порог, когда что-то заставило его обернуться в последний раз.       Минхо набирал скорость. Идеальный выезд из дуги, мощный толчок, прыжок — и почти сразу жёсткое, глухое падение. Его тело с силой встретилось со льдом, и даже сквозь гул арены Джисон услышал этот звук — звук чужой ошибки, боли и невыносимого упрямства. Дверь медленно закрылась, отсекая картинку, но не отсекая мысль.       «Сколько можно себя убивать?»       Ответа, конечно, не последовало.       Спустя несколько дней Джисон убедился в одной простой и невыносимой мысли: его игнорируют. Целенаправленно и методично. Минхо избегал его взгляда в общих коридорах, делал вид, что не замечает за завтраком в столовой, а стоило им оказаться на соседних катках — мгновенно разворачивался спиной, делая вид, что увлечен собственными элементами.       И это, естественно, бесило.       Настолько, что вечерами Джисон возвращался в апартаменты с одним-единственным желанием — выключить голову, раствориться в спасительном шуме социальных сетей, забыться в бесконечной ленте бездумного контента. Но вместо покоя лента услужливо подсовывала ему их. Бесчисленные эдиты, один краше другого, где они с Минхо смотрелись так естественно и так… правильно. Тысячи восторженных комментариев под замедленными повторами их синхронного прыжка, крупные планы объятий, многозначительные ракурсы, вырезанные ровно в те секунды, когда их взгляды случайно пересекались.       В последний раз телефон с глухим звуком врезался в стену, оставив на ковролине россыпь осколков от разбитого экрана. Джисон с минуту смотрел на дело своих рук, тяжело дыша и лишь затем подумал, что придется озадачиться покупкой нового. Иначе родители начнут названивать, волноваться, задавать вопросы. А отвечать на них не хотелось.       Танцевальный зал встретил их гулкой пустотой и холодным светом ламп, что выхватывали из темноты зеркальную стену. Джисон и Коралина стояли друг напротив друга, разделенные не льдом, а внезапно выросшей стеной взаимного непонимания.       Технически их программа была безупречна: прыжки — отточены до автоматизма, поддержки — выверены до миллиметра, дорожки шагов — искрились синхронностью. Но внутри у Джисона уже несколько дней зудела, нарастала и требовала выхода мысль, которую он наконец сформулировал.       Им не хватает артистичности.       Программа стерильна. Она чиста, как операционная, и так же безжизненна. В ней нет огня, нет надрыва, нет той самой искры, которая заставляет зрителей забывать о технике и просто чувствовать. Он понял это ночью, в сотый раз пересматривая эдиты с открытия. То, что они с Минхо показали тогда, спонтанно, без репетиций, без подготовки, — это было больше, чем просто прыжок. Это было искусство.       Коралина же смотрела на него так, словно он предлагал прямо сейчас выбросить всю программу и учить новую с нуля. Её светлые волосы, казалось, наэлектризовались от негодования, а в глазах летали молнии — настоящий Зевс в девчачьем платье, который готов испепелить напарника за нереалистичные идеи. — Ты понимаешь, что если мы сейчас сделаем упор на театральную часть, то пострадает техника? — голос её звенел, готовый вот-вот сорваться на визг. — Мы физически не успеем отточить то, что ты предлагаешь! До стартов остались считанные дни! — Да мы даже не пробовали, а ты уже бракуешь! — Джисон не выдержал, переходя на крик. — Пойми же, наконец, если мы хотим запомниться — недостаточно просто идеально прыгать. Так делают все. Все парники. Для славы этого мало!       Он говорил и чувствовал, как внутри закипает что-то давно подавляемое. Не просто спортивное упрямство — отчаяние. Страх остаться незамеченным. Страх, что их красивая, чистая программа растает на льду, не оставив следа.       Коралина смотрела на него исподлобья — тяжело, устало, с ноткой обиды, которую она тщетно пыталась скрыть за маской профессиональной непреклонности. Её молчание длилось ровно столько, чтобы Джисон успел осознать: они сейчас на грани чего-то большего, чем просто творческий спор. — Как ни прискорбно это говорить, но Джисон прав. — голос вплелся в тишину чужеродным, но неожиданно уверенным контрастом. — Если вы хотите получить максимальные очки, между вами должна быть искра.       Это был тот самый голос, который Джисон в данную секунду не хотел слышать от слова совсем. Настойчивый, спокойный, с профессиональными нотками, будто Минхо имел полное право стоять здесь и оценивать чужую работу. — А не пошёл бы ты на хуй? — выплюнул Джисон, даже не поворачиваясь.       Спина осталась глухой стеной, а руки, сцепленные в замок за поясницей, побелели от напряжения.       Каролина замерла. Её взгляд метался от одного фигуриста к другому, как птица, попавшая в закрытое помещение и не находящая выхода. Она явно не ожидала такого накала в момент, когда они, по сути, обсуждали свои шансы на пьедестал. — Я серьёзно, — Минхо проигнорировал грубость с той же лёгкостью, с какой скользил по льду. — И сразу извиняюсь за подслушанный диалог, но для этого необязательно терять технические элементы.       Он перевёл взгляд на Коралину — бережно, почтительно, словно признавая в ней единственного адекватного собеседника в этом разговоре. Джисон продолжал стоять к нему спиной, и это было красноречивее любого удара. — Вам просто нужно «почувствовать» музыку. Прожить своих героев, — Минхо сделал паузу, и в его голосе мелькнуло что-то похожее на смущение. — Я знаю, что это звучит нелегко. Но на самом деле… — Я вроде сказал тебе идти на все четыре стороны, — голос Джисона прозвучал тихо, но от этого тихого, почти шипящего тона воздух в зале стал ощутимо вязким. — Джисон, хватит.       Коралина шагнула вперёд, и её пальцы легли на его напряжённое предплечье. Мягко, но настойчиво. — Если ты хочешь, чтобы я поверила твоему плану, — её голос дрогнул, но почти сразу выровнялся. — То сейчас я хочу выслушать Минхо.       Джисон наконец обернулся. В его взгляде смешалось всё: ярость, уязвлённое самолюбие, растерянность и что-то ещё, чему он отказывался давать имя. Коралина смотрела на него без вызова, без упрёка — просто ждала. Рядом с ней, в нескольких шагах, стоял Минхо. Слишком прямой. Слишком спокойный. Слишком здесь.       И Джисон, впервые за этот разговор, не нашёл, что ответить. Он просто стоял, ощущая ладони Коралины на своих плечах — они держали крепко, почти умоляюще, не давая сорваться с места и превратить чужое наставничество в кровавую разборку посреди танцевального зала. Потому что очень хотелось. Потому что внутри всё клокотало от несправедливости, имя которой он даже не мог внятно сформулировать.       Он приходит, когда хочет. Исчезает, когда ему удобно. Общается ровно столько, сколько нужно ему самому. И никогда не задаётся вопросом, чего это стоит другим.       А Джисону это стоило многого. Намного больше, чем он готов был признать даже перед самим собой.       Но Минхо не уходил. Он стоял у музыкального центра, склонив голову к колонке, и внимательно вслушивался в проигрыш их программы — той самой, которую Джисон выстрадал за бессонные ночи. А затем начал говорить. Спокойно, по делу, без тени своего обычного ехидства. Рассказывал, как удерживать внимание на прыжках, не теряя театральности. Как дышать в поддержках, чтобы создать иллюзию невесомости. Где замедлиться, а где — рвануть.       Коралина слушала словно губка, впитывающая каждое слово. В её глазах больше не было ни раздражения, ни сомнений — только благодарность и жадный интерес ученицы, дорвавшейся до мастера.       А Минхо всё время касался.       То поправлял изгиб локтя Каролины в поддержке, то мягко смещал центр тяжести Джисона, кладя ладонь ему на поясницу. Его пальцы задерживались ровно настолько, чтобы оставить след — не физический, а тот, что остаётся под кожей и зудит потом часами. Он касался лица Джисона, поворачивая его под нужным углом к воображаемой камере, и это было пыткой. Потому что сутки назад тот же самый человек пересёк коридор, чтобы не встретиться взглядами. А сейчас — бесцеремонно, собственнически, прилюдно — вторгался в личное пространство, и Джисон позволял.       Что, чёрт возьми, со мной не так?       Они сделали импровизированный прокат — без костюмов, без зрителей, без ставок. Просто разбежались по инерции, вплели новые движения в старый рисунок, и вдруг программа задышала иначе. Джисон чувствовал это каждой клеткой: воздух между ним и Коралиной перестал быть пустым. В нём появилось напряжение — то самое, электрическое, что заставляет зрителей замирать.       Минхо хлопнул первым. Редкие, увесистые аплодисменты разнеслись по залу громче любых оваций. — Вам не потребуется много времени, чтобы полноценно перенести это на лёд. Я знаю, до стартов считанные дни, но… — он сделал паузу, подбирая слова. — Обещаю, это выступление покорит и зрителей, и судей.       Коралина отпустила напряжение вместе с выдохом. А потом — шагнула и обняла сначала Джисона, порывисто и благодарно, а затем и Минхо.       Она словно и вправду была этим лучом надежды — золотистым, тёплым, единственным, что ещё удерживало двоих фигуристов от окончательного падения в пропасть взаимного непонимания. Между ними можно было резать воздух, но Коралина умудрялась удерживать эту дисгармонию в хрупком равновесии, не давая ей обрушиться. — Удачи, — бросил Минхо на прощание.       Но взгляд его был прикован не к Коралине.       Джисон чувствовал этот взгляд кожей — тяжёлый, выжидающий, с оттенком чего-то, чему он упорно отказывался подбирать определение. Он продолжал игнорировать присутствие одиночника с той же методичностью, с какой Минхо совсем недавно избегал его в коридорах. Спина — прямая. Подбородок — вздёрнут. Взгляд — в зеркальную стену, в собственное отражение, куда угодно, только не в ту сторону.       Но краем глаза всё равно видел, как Минхо замер на пороге на долю секунды дольше, чем нужно. Как дрогнули его пальцы, сжимающие дверную ручку. Как тень усталости скользнула по лицу, прежде чем он шагнул в коридор.       А затем дверь тихо закрылась. — Он… — начала Коралина и осеклась, не зная, как закончить. Джисон промолчал.       В груди, под рёбрами, что-то саднило. Не боль, скорее царапина. Бессмысленная, глупая, которую хотелось зализать языком, но нельзя. Потому что она появилась там, куда Минхо не имел права проникать. Но он проник.       И теперь уходил, оставляя после себя это дурацкое, липкое чувство — смесь облегчения и горечи.       И почему, чёрт возьми, я снова позволяю ему уйти первым?       Казалось, день уже не способен принести ничего толкового — он и так был загружен под завязку. Джисон всё-таки прокатал с Коралиной программу на вечерней тренировке, и выложился так, что после финальной точки ноги гудели, а лёгкие требовали кислорода с удвоенной силой. Они заслужили скупую похвалу от тренера, а следом и наставление об усиленных тренировках на ближайшие дни.       Поэтому оставалось лишь одно: добраться до комнаты, рухнуть на кровать и наконец выключить голову. Желательно — напрочь. Особенно ту её часть, которая упрямо, назойливо, против всякой логики прокручивала один и тот же вопрос, словно заезженную пластинку.       Зачем?       Зачем принц фигурного катания, обласканный титулами и славой, спустился с небес, чтобы возиться с парочкой бездарей, которые даже собственную программу не могли эмоционально прожить? Которые прокатывали её десятки раз — и всё равно не чувствовали? Это же, по сути, ставило под сомнение высокие места парников из его собственной страны. Для чего помогать прямым соперникам? Какой в этом резон, кроме бессмысленного альтруизма?       Или дело не в альтруизме?       Джисон гнал эту мысль прочь, но она возвращалась, как бумеранг, пущенный умелой рукой.       И судьба, словно издеваясь, благосклонно предоставила ему возможность задать этот вопрос напрямую.       Он действовал на автомате — ноги сами принесли его к знакомой двери, пальцы сами толкнули тяжёлый створ. И только когда в уши ударил знакомый скрежет коньков по льду, Джисон осознал, где находится и как глупо, непростительно и по-идиотски это выглядит со стороны.       Каток был залит мертвенным светом дежурных ламп. В центре — ни души. Зато у бортика, прямо на пластиковой защите, сидел Минхо.       Он уже закончил прокат — об этом говорили влажные волосы, прилипшие ко лбу, и тяжелое дыхание, которое он пытался успокоить. В руках одиночник держал что-то, что с большим удовольствием отправлял в рот. Ужин чемпиона — прямо на льду, без салфеток и церемоний.       Каток был мал. Пустота здесь звучала громче слов. И не заметить вошедшего было так же невозможно, как не заметить падающую звезду в безоблачную ночь.       Джисон замер. Сердце пропустило удар, а затем забилось где-то в горле, мешая дышать. У него было ровно две секунды, чтобы развернуться и сделать вид, что ничего не случилось. Что он просто ошибся дверью. Что его здесь нет.       Беги, — приказал внутренний голос. — Сейчас же.       И он уже почти послушался. Уже развернулся, уже сделал шаг к спасительному выходу. — Останься.       Голос Минхо прозвучал тихо, без нажима, без привычной колкости. Почти устало и возможно даже с мольбой. И Джисон просто застыл там, у дверей.       А затем, ненавидя себя за эту слабость, за эту безвольную покорность, за то, что снова действует по чужой указке, он послушался.       Опять, — пронеслось в голове, пока он медленно, словно приговорённый, поворачивался обратно к льду. — Опять я позволяю ему решать.       Но ноги уже несли его к бортику, и это движение было не остановить, как сорвавшийся с горы камень. А вот совесть — та, что ещё минуту назад истошно вопила о гордости и самосохранении, бесследно испарилась, оставив после себя лишь звенящую пустоту. Ту самую, которую сейчас предстояло заполнить колкостями, вопросами и всем тем бредом, что бешеным роем кружился в голове Джисона. — Это что, арахисовая паста? — выдохнул он, и в голосе вопреки всему проскочили смешливые нотки.       Джисон вглядывался в заветную баночку, которую Минхо держал в руках с почти интимной нежностью. И кто бы мог подумать, что обычная сладкая паста возымеет такой эффект. Весь запал — вся праведная ярость, все заготовленные обвинения — растворился в одну секунду. Потому что невозможно было продолжать злиться, глядя на то, как один из величайших фигуристов современности, принц льда, гордость своей страны и предмет воздыхания тысяч фанаток, в тишине полупустого катка устало жуёт яблоки с арахисовой пастой. Без той безупречной маски, за которой он привык прятаться. — Прямо перед Олимпиадой наедаться этих жиров… — Джисон покачал головой, но в голосе не было осуждения, только усталое, почти тёплое удивление. — Боже, Минхо. Я был о тебе лучшего мнения.       Минхо не ответил. Только устало, одними уголками губ усмехнулся — и протянул Джисону дольку яблока, щедро утопленную в пасте.       Джисон взял. Не задумываясь. Не сомневаясь. Отправил в рот и почувствовал, как на языке взрывается приторно-сладкий вкус детства.       И вот они уже сидели рядом, плечом к плечу, на холодном пластике защитных покрытий. Словно так было всегда. Словно не существовало этих дней — игнорирования, немых упрёков, разбитых телефонов и тяжёлого воздуха в коридорах. Только церемония открытия, застывшая в памяти идеальным кадром. Только они сейчас. Только тишина, которая почему-то не давила, а обволакивала.       Только они. — Прости… за эти избегания, — голос Минхо прозвучал глухо, стараясь спрятать взгляд. — Прости за всё. В целом.       Он со всей осторожностью закрутил крышку на пасте, пряча её в сумку и давая словам раствориться в воздухе. — Я не имел права так поступать с тобой. Особенно после того… что ты пришёл на ту конференцию.       Джисон ловил каждое слово. Не перебивал, не пытался смягчить или, наоборот, добить иронией. Он просто смотрел, как подрагивают кончики пальцев Минхо, как тень от ресниц ложится на осунувшиеся скулы, как опущены плечи — не в привычной гордой осанке чемпиона, а устало, почти беззащитно. — Это правда много стоило, — продолжил Минхо, и голос его сел, стал тише, словно он признавался в чём-то постыдном. — Твоя молчаливая поддержка тогда… это был подарок. О котором я даже не мечтал.       Он наконец поднял взгляд. Тёмный, уставший, бездонный — и такой открытый, что у Джисона перехватило дыхание. — Я просто… так сильно запутался. Что перестал понимать себя. Что происходит вокруг. И в особенности, — он сглотнул. — Не понимал, как это задевает тебя.       В его глазах плескалось что-то, очень похожее на мольбу. Скажи, что я не безнадёжен. Скажи, что ты не ненавидишь меня за эту слабость. Скажи, что мы всё ещё…       Джисон не сказал ничего. Он просто простил.       Это случилось не в словах. Не в жестах. Это просто разлилось в груди — тёплое, сбивающее с ног облегчение, от которого защипало в носу. Он смотрел на Минхо — на этого нелепого, противоречивого, невыносимого одиночника, который ел арахисовую пасту на пустом катке и извинялся так, будто признавался в любви. И понимал, что сам бы не справился.       Совсем недавно ставший совершеннолетним, с психикой, ещё не успевшей окрепнуть после многолетнего спортивного ада, Минхо нёс на своих плечах не только собственные амбиции. На него давила политическая тяжесть, которую не выбирают. От которой невозможно отбиться, не поранившись.       А Джисон просто сидел рядом и смотрел, как этот мальчишка — великий, гениальный, но всё ещё мальчишка — пытается собрать себя по кускам после того, как мир обошёлся с ним несправедливо. — Ну, — выдохнул Джисон, и в голосе его прорезалась та самая, привычная, чуть хриплая теплота. — То, что ты после всего не сошёл с ума, уже многого стоит.       Он не сказал: я прощаю тебя.       Но Минхо услышал.       А через секунду Джисон уже не понимал, где заканчивается его собственное тело и начинается чужое. Минхо бережно притянул его за руку, словно боясь, что тот передумает и сбежит. Объятия вышли неловкими, угловатыми — они всё ещё не привыкли быть близко без причины, без подколов, без спасительной иронии. Но в этой неловкости было столько искренности, что у Джисона перехватило дыхание.       Он чувствовал, как бьётся сердце Минхо — слишком быстро, слишком громко в этой оглушительной тишине. Или, может быть, это билось его собственное.       Пальцы на спине двигались рвано, неуверенно — будто Минхо не знал, имеет ли право касаться, но остановиться уже не мог. Джисон медленно поднял руки и положил ему на лопатки. Ткань олимпийской куртки под пальцами была прохладной, но сквозь неё всё равно пробивался жар. — Спасибо, — выдохнул Минхо куда-то в ключицу.       Джисон просто сидел и впитывал этот момент каждой клеткой — запоминал вес чужих рук, запах кондиционера для белья, холодок от лезвий коньков, которые Минхо так и не снял.       Джисон вдруг осознал с пугающей, кристальной ясностью: этот момент он хочет пронести с собой через всю жизнь.       И, кажется, впервые за долгое время не испугался собственных мыслей.