the shadow of the obsession

Последний школьный звонок того дня прозвучал для Уилла Байерса как похоронный марш. Не потому, что уроки были тяжелыми, а потому, что они закончились. Закончился безопасный отрезок времени, когда он мог находиться в одном пространстве с Майком, не будучи вынужденным разбираться в клубке своих чувств. Он был влюблен в Майка Уилера. Глупо, безнадежно, мучительно влюблен. Это знание жило в нем годами, с тех пор как в четырнадцать он понял, что учащенное сердцебиение при виде улыбки друга и желание рисовать именно его лицо — это не просто «крепкая дружба». Эта любовь была его самым тщательно охраняемым секретом, его тихим проклятием и единственным источником сладкой боли. Он лелеял ее втайне, как драгоценный яд, боясь, что малейший намек разрушит хрупкий баланс их отношений. Майк был его солнцем, а он — Икаром, обреченным лететь близко, но никогда не прикасаться, иначе сожжение будет неминуемым. Поэтому, когда Ченс Бэбкок, улыбаясь, остановил его у шкафчиков и спросил, не хочет ли Уилл зайти к нему посмотреть новые эскизы для школьного плаката, Уилл почувствовал прилив вины. Не потому, что это было свидание — нет, Ченс был просто приятным парнем, — а потому, что это был отвлечение. Миг, когда его мысли не были прикованы к Майку. И в этом миге была предательская легкость. Они договорились встретиться в парке после того, как Уилл забежит домой. По дороге он ловил себя на мысли, что расскажет об этом Майку. Поделится, как делятся обычные друзья. «Знаешь, Ченс пригласил посмотреть его рисунки. Забавно, да?» Но внутренний голос, закаленный годами страха, шептал: «Не говори. Он будет недоволен. Он посчитает это изменой.» — Изменой чему?— мысленно спросил себя Уилл, сворачивая на тропинку, ведущую через лес к дому. — Мы же просто друзья. Майк ждал его на пороге его же дома, прислонившись к стене. Он не улыбался. Его поза была расслабленной, но глаза — эти темные, всевидящие глаза — сканировали Уилла с такой интенсивностью, что тому захотелось поправить несуществующие складки на куртке. — Где ты был? — спросил Майк. Его голос был ровным, почти бесцветным. — Задержался в библиотеке, — соврал Уилл, отводя взгляд. — Контрольная по физике на следующей неделе. Ложь повисла в воздухе плотным, липким комом. Майк молчал секунду, две, десять. Он просто смотрел. Потом кивнул, как будто прочитал ответ не на губах, а прямо в его трепещущей душе. — Хочешь поиграть? — вдруг предложил он, и в его голосе появились знакомые, теплые нотки.  Облегчение, сладкое и ядовитое, затопило Уилла. Майк не стал давить. Он предложил игру. Их мир. Уилл кивнул, чувствуя, как предательская улыбка тянет уголки его губ. — Конечно. Только я домой, переоденусь быстро. — Не торопись, — улыбнулся Майк в ответ, но его улыбка не коснулась глаз. — Я подожду здесь. Наслаждаюсь свежим воздухом. Уилл зашел внутрь, к сердцу, забившемуся с новой силой. Он солгал Майку. Впервые за долгое время он солгал ему в лицо. И часть его, самая темная, ликовала: это был крошечный акт свободы. Другая часть, большая и запуганная, кричала, что он совершил непростительное. Через 15 минут, выйдя из дома с альбомом под мышкой (он сказал маме, что идет рисовать пейзаж), Уилл с облегчением обнаружил, что Майка нет. Значит, тот ушел. Значит, можно идти к Ченсу без этого давящего чувства, что за тобой наблюдают. Он ошибался. Майк наблюдал. Он наблюдал из-за угла, его лицо было каменной маской. Он видел, как Уилл выходит один, с альбомом. Он видел на его лице ту самую «легкость», то отсутствие привычной, щемящей настороженности, которое появлялось, только когда Уилл думал, что его не видят. И это выражение было для Майка хуже любой пощечины. Это значило, что Уилл мог быть счастлив без него. Тихо, как тень, Майк последовал за ним. Встреча с Ченсом в парке была невинной. Они сидели на скамейке у озера, листали скетчбук Ченса, спорили о перспективе и композиции. Ченс смеялся, и его смех был громким, открытым, таким непохожим на сдержанную усмешку Майка. Уилл ловил себя на том, что смеется в ответ, и его смех звучал для него самого странно — свободно. Он не видел Майка, стоящего в тридцати метрах за толстым стволом дуба. Не видел, как его лучший друг медленно, почти медитативно, сжимал и разжимал кулаки, как будто разминая пальцы перед сложной работой. Не видел, как его взгляд, обычно такой живой и ясный, замутился, превратившись в молочное, непроницаемое стекло. — Одержимость, — шептал себе Майк, наблюдая, как Ченс жестикулирует, касаясь руки Уилла, чтобы указать на деталь рисунка. — Это не любовь. Любовь — это жертва. Это принятие боли ради объекта. А это… это паразитизм. Он высасывает свет, каплю за каплей.  В его голове не было голосов, командующих убить. Была лишь холодная, неопровержимая логика. Если в твой единственный источник питьевой воды опустили отравленный сосуд, ты не рассуждаешь о морали. Ты устраняешь сосуд. Ради сохранения источника. Ради своего выживания. Было ли выживание Майка Уилера возможно без света Уилла Байерса? Нет. Значит, угроза свету — это угроза его собственному существованию. Акт самообороны. Когда сумерки начали окрашивать озеро в свинцовые тона, Ченс собрал вещи.  — Было круто, Уилл. Надо как-нибудь повторить. Может, сходим в кино на выходных? Новый хоррор крутят в «Старкорте». Уилл, пойманный врасплох, заколебался. Это звучало уже как свидание. Его сердце, предательское сердце, учащенно забилось не от радости, а от паники. Что скажет Майк? — Эм, я… мне надо посмотреть, нет ли планов, — пробормотал он. Ченс улыбнулся, не восприняв это как отказ.  — Окей! Дай знать. Он похлопал Уилла по плечу и зашагал прочь, насвистывая что-то под нос. Уилл остался один, глядя ему вслед с комом противоречий в горле. Он чувствовал себя живым. Взволнованным. И несчастным от этой взволнованности. — Кино? Голос прозвучал прямо у него за спиной, тихо, почти ласково. Уилл вздрогнул так, что чуть не выронил альбом. Он обернулся. Майк стоял в двух шагах. Он не выглядел злым. Он выглядел… опустошенным. И в этой опустошенности было что-то бесконечно более страшное, чем ярость. — Майк! Ты… как ты здесь? — Я всегда там, где ты, Уилл. Разве ты не знал?— Майк сделал шаг вперед, его глаза пристально изучали лицо друга, словно ища на нем следы яда.  — Кино с Ченсом Бэбкоком. Интересно. Какой жанр он предпочитает? Наверное, романтические комедии. Или, может, трогательные драмы о художниках? — Майк, прекрати, — слабо попросил Уилл, отступая. — Это не то, о чем ты думаешь. — А о чем я думаю, Уилл? — голос Майка оставался мягким, но в нем появилась стальная нить. — Думаю ли я о том, как он смотрел на тебя? Как смеялся? Как трогал тебя? Думаю ли я о том, что каждый его жест, каждое слово — это кисть, которой он красит мое полотно? Мою единственную картину в этом уродливом мире? Уилл почувствовал леденящий страх. Это был не просто ревнивый друг. Это был кто-то другой.  — Ты несешь чушь. Я просто… — Ты просто позволяешь ему воровать, — перебил Майк. Он больше не улыбался. Его лицо было маской трагического прозрения. — Воровать моменты. Взгляды. Улыбки. Частицы тебя, которые по праву принадлежат мне. Я собирал их годами, Уилл. Каждую. Я — твой архив, твой хранитель. А он… он грабитель. В этот момент Ченс, забывший на скамейке свою кепку, вернулся. Его появление было таким нелепым, таким ужасно своевременным, что у Уилла перехватило дыхание. — О, Уилл, я забыл… — он замолчал, увидев Майка. Его улыбка потускнела. — Уилер. Все окей? Майк медленно повернулся к нему. Его движения были плавными, почти церемониальными.  — Ченс! Ты вовремя. Я как раз объяснял Уиллу концепцию собственности. И ответственности за нее. Ченс нахмурился.  — Чувак, ты выглядишь не в себе. — Наоборот, — тихо сказал Майк. — Я в себе как никогда. Я четко вижу проблему. И решение,— он посмотрел на Уилла. — Прости меня за то, что произойдет. Но иногда хирургу приходится причинять боль, чтобы спасти жизнь. Ты поймешь. Позже. И прежде чем Уилл или Ченс успели что-либо понять, Майк двинулся. Это не было яростным нападением. Это было эффективным, почти клиническим действием. Один быстрый, точный шаг. Рука, сложенная в специфический кулак (Майк читал об анатомии, о точках воздействия). Удар, направленный не в ярости, а с холодным расчетом, в основание шеи, чуть сбоку. Звук был глухим, негромким. Ченс не вскрикнул. Он просто издал странный, захлебывающийся звук, его глаза округлились от непонимания, и он рухнул на землю, как мешок с костями, ударившись виском о выступающий из земли камень. Тишина, наступившая после, была оглушительной. Уилл стоял, парализованный. Его мозг отказывался регистрировать случившееся. Майк наклонился, двумя пальцами проверил пульс на шее Ченса. Его лицо оставалось спокойным, сосредоточенным. Он кивнул, как врач, констатирующий ожидаемый результат. Затем поднял голову и посмотрел на Уилла. В его глазах не было торжества. Не было ужаса. Была лишь глубокая, всепоглощающая грусть. И в этой грусти — облегчение. — Видишь? — прошептал он. — Тишина. Больше никто не будет отвлекать тебя. Красть твое внимание. Теперь только ты и я. Как и должно было быть всегда. Уилл не мог вымолвить ни слова. Он смотрел на тело Ченса, на неестественный изгиб его шеи, на темное пятно, растущее под головой, окрашивая траву в неестественный цвет. И смотрел на лицо Майка — лицо человека, который только что совершил невообразимое зло с выражением святого, совершающего обряд очищения. — Зачем? — выдавил он наконец, и его голос прозвучал чужим, разбитым. — Чтобы спасти тебя, — просто ответил Майк. — Чтобы спасти нас. Он был болезнью, Уилл, и я ее вылечил. Теперь мы можем быть здоровы. Чисты,— он сделал шаг к Уиллу, протянув руку, не для удара, а для приглашения. — Пойдем. Нам нужно уйти отсюда. Нам нужно поговорить. Ты в шоке, я понимаю, но я все объясню и все встанет на свои места. Уилл отпрянул от его руки, как от раскаленного железа.  — Не трогай меня! Ты… ты убил его! Печаль в глазах Майка углубилась.  — Я совершил акт милосердия, к нему и к нам. Он никогда не понял бы тебя по-настоящему. Он бы сломал тебя, Уилл. Медленно, неосознанно. А я… я никогда не позволю тебе сломаться. Ты — самое прекрасное, что есть в этом мире. И я буду беречь тебя. Даже от тебя самого, если потребуется. Но он не стал настаивать. Отступил, давая пространство.  — Хорошо…Иди домой, Уилл. Обдумай все. Я дам тебе время, но знай: то, что связывает нас, сильнее жизни и смерти. Сильнее закона. Сильнее страха. Ты мой, а я — твой. Это аксиома. Все остальное — просто шум. И он развернулся и ушел, растворившись в сгущающихся сумерках, оставив Уилла одного с трупом и с рухнувшей вселенной. Уилл не помнил, как добежал до дома. Мир плыл, цвета сливались, звуки доносились приглушенно. Единственной четкой мыслью, пробивавшейся сквозь шок, был Майк. «Майк сделал это. Майк, которого я люблю. Майк, который только что убил человека. И смотрел на меня, как будто подарил цветок.» В его душе развелась бездна. По одну сторону — любовь, годы дружбы, единственный человек, который всегда его понимал. По другую — монстр, холодный убийца, только что стерший с лица земли жизнь другого человека. И он, Уилл Байерс, разрывался над этой бездной, не в силах сделать выбор, потому что выбор в любую сторону означал смерть — либо моральную, либо духовную. Он не был влюблен в монстра. Он был влюблен в человека, в которого этот  монстр вселился.