the shadow of the obsession

Ночь не принесла ответов, только усугубила хаос. Уилл лежал в своей кровати, уставившись в потолок, по которому плясали тени от уличного фонаря. Каждые пятнадцать минут он вскакивал и подбегал к окну, ожидая увидеть на улице полицейские машины, услышать стук в дверь. Но Хоукинс спал обычным, непробудным сном. Тело Ченса лежало в парке, а мир даже не дрогнул. Шок медленно отступал, уступая место леденящему, методичному ужасу. Теперь он думал не абстрактно, а конкретно. Факт первый: Майк Уилер убил Ченса Бэбкока. Хладнокровно и без колебаний. Факт второй: Уилл Байерс — единственный свидетель. Факт третий: Он влюблен в убийцу. Факт четвертый: Он прикрыл его, сбежав с места преступления. Факт… пятый: Он теперь соучастник. Мысли метались по замкнутому кругу, натыкаясь на одни и те же острые углы. Пойти в полицию. Представить себе это было мучительно: сидеть в кабинете с чужими, грубыми людьми, рассказывать про «своего лучшего друга», про то, как он ударил… Нет, убил. Ему бы поверили? Ведь доказательств, скорее всего, нет. Или сочли бы сумасшедшим? А если поверят… Майка арестуют. Отвезут. Запрут. Возможно, навсегда. Сердце Уилла сжималось от физической боли при этой мысли. Он представлял Майка в тюремной робе, за решеткой, с пустыми глазами и его собственная душа выла от жалости к нему. К убийце. Это было извращенно, ненормально, но это было. Продолжать молчать — значит, принять это. Признать, что его любовь — даже к такому человеку — сильнее его морали. Стать сообщником. Жить с этим знанием каждый день, глядя Майку в глаза, зная, что в них живет способность на такое. Но… разве он не знал этого всегда? Разве в той самой абсолютной преданности, которую Майк демонстрировал годами, не таилась тень этой чудовищной крайности? Разве его любовь к Майку не была всегда окрашена страхом? Он любил не просто парня. Он любил вулкан и теперь вулкан извергся. И самый страшный вопрос: А что, если Майк прав? Не в моральном, а в экзистенциальном смысле. Что, если мир и вправду враждебен к таким, как Уилл, — тихим, мечтательным, иным? Что, если Майк, со своей уродливой, одержимой дружбой, — единственный, кто по-настоящему видел его ценность и был готов на все ради ее сохранения? Ченс был приятным парнем, но стал ли бы он биться за Уилла? Пошел бы против всего мира? Майк пошел.  Это рассуждение было ядом, но Уилл не мог это остановить. Его изолированность, его годы молчаливой влюбленности, его ощущение себя «не таким» делали его уязвимым для этой нарциссической логики: только он один меня по-настоящему понимает и ценит, даже если его понимание — это тюрьма, а ценность — собственность. Утром, с красными от бессонницы глазами, он пошел в школу. Каждый шаг давался с трудом. Он ожидал, что школа будет бурлить от новости, но все было странно спокойно. Шепотки, конечно, были. «Слышал про Бэбкока?» «Говорят, несчастный случай у озера». «Бедняга, выпил, наверное, поскользнулся…» Несчастный случай — значит, тело нашли и не заподозрили ничего. Пока. А потом он увидел пустое место Майка в классе. Холодный ужас, уже знакомый, сковал его внутренности. Где он? Лукас и Дастин нашли его у шкафчиков. Их лица были мрачными. — Ты в порядке? — спросил Лукас, положив руку ему на плечо. Уилл вздрогнул. — Где Майк? — вместо ответа выдохнул он. — Не знаем. Не пришел и не отвечает на звонки, — сказал Дастин, жуя жвачку без обычного энтузиазма. — Странно, правда? Обычно он первый в курсе всех событий, а тут такая хрень, а его нет. — Может, сходить проведать? — предложил Лукас. — Нет! — вырвалось у Уилла с такой силой, что друзья отпрянули. — Я… я сам схожу. После школы. Если он болен, нечего толпой на него наваливаться. Он видел подозрение в их взглядах. Разрыв в их компании был заметен уже давно, но сегодня он ощущался, как открытая рана. Уилл и Майк жили в своем коконе, а Лукас и Дастин оставались снаружи. И сейчас кокон начал излучать ледяной холод. Весь день Уилл был как во сне. Учителя говорили, а он слышал только белый шум в ушах. Байерсу казалось, что он сходит с ума. В голове все еще мелькал кадр с разбитой головой Ченса, с растекающейся по траве алой кровью, с открытыми мертвыми глазами, которые уже никуда не смотрели и потеряли жизненный блеск. Из транса его вырвал голос учителя — его вызвали к директору.  В кабинете пахло мужским одеколоном, который врезался в ноздри и  неприятно оседал на языке ментолом и хвоей. Мистер Коллинз, человек с усталым лицом и добрыми глазами, жестом пригласил парня сесть в кресло. — Уилл, мы знаем, что ты разговаривал с Ченсом вчера после школы. Можешь рассказать, о чем? Он казался расстроенным? Может, говорил о проблемах? Уилл замер, его лицо отразило ужас и страх. Он не ожидал, что его вызовут сюда по этому поводу. Откуда они узнали? А если он теперь считается главным подозреваемым?  Уилл медленно подошел и сел в кресло. Он смотрел на свои руки, сжатые на коленях, избегая зрительного контакта с директором.  — Ну… Он был в хорошем настроении, — Уилл начал судорожно собирать слова, словно пазлы, чтобы случаем не выдать себя с поличным. — Мы просто говорили о комиксах и разошлись. Он лгал. Снова. Каждое слово было предательством — и по отношению к Ченсу, и по отношению к себе. Но он не мог иначе. Признаться — означало открыть ящик Пандоры, из которого на свет выползет не только правда об убийстве, но и правда об их с Майком больной связи. Он был не готов. Он был слишком слаб. Он давно уже не свидетель, он соучастник. — Спасибо, Уилл, — вздохнул директор. — Если вспомнишь что-то еще… — Обязательно расскажу, — пробормотал Уилл и выбежал из кабинета, чувствуя, как его тошнит от собственной лжи. После уроков он не пошел к дому Уилеров. Он боялся. Боялся увидеть Майка. Боялся того, что скажет. Боялся того, что почувствует. Вместо этого он пошел бродить. Его ноги сами несли его по маршрутам их детства — мимо кустов, где они строили форт, мимо поля, где гоняли на велосипедах, представляя себя звездными истребителями. Каждое место кричало о Майке. О том Майке, который смеялся, изобретал, защищал. Где он был теперь? Где был тот мальчик? Или он всегда был лишь маской для того, кто наблюдал изнутри с холодными, расчетливыми глазами? Смеркалось. Усталость, эмоциональная и физическая, валила с ног. Уилл свернул на Кертис-лейн, тихую улицу на окраине, ведущую к его дому. Фонари здесь горели тускло, отбрасывая длинные, искаженные тени. Он чувствовал себя призраком, плывущим по рутине, которая больше не имела смысла. И тогда из тени, из самой густой темноты между двумя гаражами, материализовался силуэт. Не сразу, не резко. Он будто сгустился из самого воздуха. Майк. Он стоял, прислонившись к стене, руки в карманах. На нем была темная куртка, черные джинсы. Он был бледен, как полотно, но его глаза горели в полумраке лихорадочным, неземным блеском. Он смотрел на Уилла не как на жертву или судью, а как… на спасение. На единственную пристань в бушующем море. Уилл замер. Сердце упало, а потом забилось с такой силой, что затмило все звуки. Страх. Но что-то еще. Что-то низменное, постыдное — облегчение. Он здесь. Он не исчез. — Я знал, что ты пойдешь этой дорогой, — тихо сказал Майк. Его голос был хриплым, будто он много курил или плакал. — Ты всегда идешь этой дорогой, когда тебе тяжело.  — Что ты хочешь, Майк? — голос Уилла прозвучал хрипло, чужим. — Я хочу спасти тебя, — просто ответил Майк. — От них. От себя. От необходимости выбирать. Ты не создан для этого мира, Уилл. Он слишком груб, слишком слеп. Он будет ломать тебя снова и снова, а ты будешь позволять, потому что ты добрый. Потому что ты не видишь зла, пока оно не ударит тебя лицом в грязь. Он сделал шаг из тени.  — Я видел это годами. И я терпел. Я был твоим щитом. Но щита недостаточно, когда яд уже в воздухе. Нужен купол. Идеальная, стерильная среда, где ты сможешь творить, мечтать, быть — без угрозы. Где я смогу оберегать тебя не от случайных ударов, а от самого понятия опасности. — Ты говоришь об изоляции, — прошептал Уилл, отступая. Холодный металлический вкус страха наполнил его рот. — Я говорю о спасении, — поправил Майк страстно. — О создании рая для двоих. У меня есть место. Дом. Там есть все, что тебе нужно. Книги, краски, музыка, тишина, безопасность. Там никто никогда не причинит тебе боли. Никто не будет смотреть на тебя косо. Никто не попытается отнять тебя у меня. — Я не вещь, которую можно отнять!  — Нет! — в голосе Майка впервые прорвалась боль, настоящая, оголенная. — Ты не вещь. Ты — святыня! А я — ее хранитель. И долг хранителя — не пускать паломников, оскверняющих святыню своими грязными руками и пустыми словами! Он вытащил из кармана маленький шприц-тюбик.  — Не бойся, Уилл. Это чтобы переход не был болезненным. Чтобы ты проснулся уже в новом мире, где все страхи останутся в прошлом. Уилл понял, что это конец разговора. Майк не просил. Он информировал. И теперь приводил план в действие. Паника, чистая и животная, накатила на него. Он развернулся, чтобы бежать. Майк был быстрее. Он не бросился в погоню. Он просто сделал два длинных шага, и его рука, сильная и неумолимая, сомкнулась на запястье Уилла. Хватка была стальной. — Пожалуйста, не заставляй меня причинять тебе боль, — шепнул Майк ему в ухо, и его дыхание обожгло кожу. — Я ненавижу это. Я ненавижу даже мысль, что ты можешь бояться меня. Дай мне аккуратно это вколоть. Ты просто уснешь, здесь нет ничего страшного. Проснешься — и все будет хорошо. Я обещаю.  Уилл дергался, пытался вырваться, но Майк был невероятно силен. Он прижал Уилла к стене гаража, его тело стало клеткой. Уилл видел его лицо в сантиметрах от своего. Видел ту самую любовь, которая когда-то была его утешением, а теперь стала его тюремной решеткой. — Почему? — отчаянно спрашивал Уилл, чувствуя, как по щекам текут слезы. — Почему ты так со мной? Майк на мгновение замер. Его глаза смягчились, почти излучая такую неуместную сейчас нежность.  — Потому что с того дня в песочнице ты — единственное, что имеет для меня значение. Ты — мой свет. А я — тень. И тень не может существовать без света. Так устроен мир, Уилл. Наш мир. И прежде чем Уилл успел что-то сказать, почувствовал резкий укол в шею. Холодок, разливающийся по венам. Мир поплыл, звуки стали глухими, силуэт Майка начал расплываться, превращаясь в темное пятно на фоне гаснущего неба. Последним, что он услышал, был шепот, полный болезненного обожания: — Скоро мы будем дома. И тьма, густая и милосердная, накрыла его с головой, унося в небытие все страхи, выборы и остатки воли. Его последней смутной мыслью было не сопротивление. Это было горькое, бессильное признание собственного поражения. Он так и не смог сделать выбор. И Майк сделал его за него. Майк подхватил обмякшее тело, бережно, как драгоценную реликвию. Он нес его к фургону, припаркованному в переулке. Его лицо было спокойным. Миссия, ради которой он дышал все эти годы, начиналась. Он вез свой свет в убежище. Под свой полный, абсолютный контроль. И в его сердце не было места сожалению — только ликующая уверенность в том, что он, наконец, делает мир правильным.