Моя мамочка с сисями

Для Дина Винчестера его младший брат давно перестал быть просто Сэмом. Он стал чем-то большим — его личной вселенной, крепостью и, чёрт возьми, полноценной мамочкой с ахуенными мужскими сиськами. И дело тут не в какой-то хипстерской фигне, нет. Это что-то древнее, на уровне костей и крови. Отсюда и клички, вырывающиеся у Дина в моменты, когда контроль даёт трещину. Когда Сэм лезет к нему с пластырем, супом или немым укором во взгляде. — Да успокойся ты, Мамочка Сэмми, — хрипит Дин, отворачиваясь к стене в мотеле. — Мамка, прекрати уже ныть из-за салата, — бросает он через плечо в забегаловке. — Ну что, Саманта, опять лекцию о здоровом питании устроишь? Каждый раз — с натугой, с сарказмом, сквозь зубы. Как будто эти слова обжигают ему язык. Но он их произносит. Снова и снова. А Сэм… Сэм в ответ только усмехается уголком губ. Его взгляд в такие моменты становится мутным, влажным, собственническим. В голове стучит одна и та же примитивная мантра: «Мой Дин. Мой мужчина. Мой большой, вечно голодный и вечно пораненный щенок. Я буду его кормить. Отогревать. Вылизывать раны. Пусть рычит и огрызается — он мой». Дин же смотрит на эту заботу со смесью привычного раздражения, нежности и какого-то едкого удивления. Привык, да. Смирился. Даже втайне тает от этого, хотя скорее умрёт, чем признается. Он любит Сэма, конечно. Как брата. Или... нет, уже не как брата. Это что-то другое. Что-то, от чего в паху тепло и тяжело, а в голове всплывают образы, от которых должно быть стыдно. Он, например, втайне мечтает о детях. От Сэма. Да-да, именно так, по-звериному, безо всяких там красивых метафор. Его подсознание работает чётко и без сбоев. Оно орёт, что Сэм — идеал. Идеальный партнёр, идеальный защитник, идеальный... родитель. Его генетика — высший сорт. Его дух — крепкий. Его тело... его тело выглядит так, будто создано не только для того, чтобы ломать кости нечисти, но и для того, чтобы вынашивать и выкармливать. Сильное, широкое, тёплое. Дин ловит себя на том, что втягивает воздух носом, когда Сэм проходит мимо. Этот запах — смесь пота, дешёвого мыла из мотеля и чего-то глубоко личного, сэмовского — действует на него как наркотик. Может убаюкать, если Дин на взводе. Может взвинтить до белого каления, если в воздухе и так наэлектризовано. Его подсознание рисует галлюцинации наяву: вот Сэм, его Сэмми, с округлым, тяжёлым животом. Вот он кормит грудью их ребёнка — лицо спокойное, усталое, блаженное. Вот он качает люльку, напевая что-то под нос. Картинки настолько яркие, что Дин иногда физически чувствует их вкус и тяжесть. И да, чёрт побери, он бы многое отдал, чтобы припасть ночью к этим самым идеальным мужским сиськам и отпить от них. Не из желания унизить, а из желания слиться, найти утешение в самой что ни на есть первобытной форме. Представлял, как делает это украдкой, пока Сэм спит, — и от этих мыслей его бросало то в жар животной страсти, то в холодок щемящей нежности. Они и сами не заметили, как встроились в кривую, но прочную модель старой, потрёпанной жизнью пары. Они ведут бесконечные бытовые войны, которые длятся годами: кто не вынес мусор, кто допил последнюю кружку кофе, кто стащил у другого последний чистый носок. Грызутся как кошки с собаками из-за мелочей, а через пять минут целуются в захлёб, прикусывая губы, — с тем знанием друг друга, которое бывает только у тех, кто прожил вместе три жизни подряд. Их секс — это не огонь и не лёд. Это что-то вроде идеального смерча, который они научились вызывать по щелчку. Привычный, да. Но от этой привычности он не становится менее всепоглощающим. Они знают друг друга наизусть. Знают, что Сэм обожает, когда Дин целует его родинку под левой лопаткой. Знают, что Дин теряет голову, когда Сэм медленно проводит большими пальцами по его рёбрам. Они умеют быть нежными до одури и грубыми до хрипоты — но всегда попадают в нужную ноту, никогда не переступая черту в боль или унижение. Это их ритуал. Их способ говорить то, что словами никогда не выскажешь: «Ты мой. Мы — одна плоть. И даже этот ебаный апокалипсис не разорвёт то, что между нами». Они — две половинки одного искривлённого, но невероятно прочного целого. И их странная, уродливая-прекрасная любовь держится именно на этом: на мужских сиськах, на бытовых склоках, на животном желании и на тихой, нерушимой уверенности, что «мамка» никогда своего большого ребёнка не бросит.

***

А потом у Дина лопнуло внутри как воздушный шарик. Он сидел на кухне мотеля, громко хрустя чипсами. Взгляд его, однако, блуждал от экрана ноутбука к Сэму, стоявшему у плиты. Чёрт возьми. Даже тут, помешивая яичницу, его брат выглядел… ну, словно сама идея дома, которую они никогда не имели. Широкие плечи, узкая талия, и эти проклятые джинсы, обтягивающие его нереальную задницу. Мысль была примитивной, грубой и честной. Дин фыркнул, но встал. Он подошёл сзади, грубо прижавшись всем телом к Сэму, уперев свой уже набухший член в поясницу брата. Руки неласково обняли, а властно впились в его живот под футболкой. — Отвлекись, мамочка, — прохрипел Дин ему в ухо, и его голос звучал низко и грязно. — Или ты думаешь, я хочу есть эту твою яичницу, а не тебя? Сэм вздрогнул, но не от неожиданности, а от знакомого вихря — сарказма, грубости и той детской тоски, что всегда сквозила в таких моментах. Он вырубил газ. — Дин, я же почти… — начал он, но оборвал, когда ладонь брата резко опустилась ниже, с силой сжав его член через ткань джинсов. Сэм резко выдохнул. — Ладно. К чёрту яичницу. Он развернулся и потащил Дина в спальню, их губы встретились по пути — жарко, влажно, с привкусом соли и пива. Это был не нежный поцелуй, а столкновение, борьба за воздух и контроль, которую они оба давно проиграли друг другу. Дин на мгновение замедлился, его взгляд, тёмный от желания, скользнул по обнажённому Сэму. — Надо подготовить, — глухо произнёс он, и в его хрипотце пробилась новая нота. Нежность под грубой коркой. — Чтобы моей жене не было больно. Сэм ахнул от слова «жена», но Дин мягко, но твёрдо толкнул его на кровать. «Лежи». И начал. Его путь вниз по животу и бёдрам Сэма был медленным. Он кусал внутреннюю поверхность бёдер, заставляя брата вздрагивать, его шершавые ладони раздвигали их. А потом он опустился ниже. Дыхание было горячим и влажным. Широкий, уверенный язык ласкал промежность, надавливал, а затем устремился к самой дырочке. Он лизал её, нажимал плоским кончиком, готовя, открывая, слюнявя. — Дин… Боже… — Сэм выгнул спину дугой. Каждый плоский, влажный проход языка заставлял его терять почву под ногами и растворяться в ощущении полной, абсолютной принадлежности. — Да… вот так… — Видишь? — хрипло прошептал Дин, поднимаясь, его губы блестели. — Готовлю для папочки. Чтобы было хорошо. Чтобы принял всё до капли. Но вместо того чтобы сразу двигаться к главному, Дин, как одержимый, припал к его груди. Не ласкал, а именно сосал, жадно и по-волчьи, запустив пальцы в его длинные волосы и прижимая к себе. — Мамочка, — бормотал он, переходя от одного соска к другому, оставляя на коже мокрые, горячие следы. — Дай молока, а? Выдави из этих сисек хоть каплю для меня. Для папочки. Слова были грязными, почти похабными, но в голосе Дина стояла та самая детская, ненасытная тоска. Сэм выгнулся, закинув голову, и выпустил стон — длинный, неприлично откровенный. Его собственные руки вцепились в простыни. — Изволь, придурок, — выдохнул он, поддаваясь тазу Дина. — Всё, что есть. Бери. Всегда твоё. И он снова погрузился в это, уже добавив пальцы — осторожные, смазанные, вкручивающие и растягивающие, пока Сэм не застонал длинно и прерывисто, уже на грани. Только когда тело Сэма полностью расслабилось, открылось, заждалось, Дин позволил себе войти. Медленно, сантиметр за сантиметром, наблюдая за его лицом. Не было боли — только густое, пульсирующее заполнение, чувство завершённости. Дин двигался с животной, нетерпеливой силой, его бёдра шлёпали по сэмовской плоти громко, по-хозяйски. Он не целовал его, а кусал за плечо, за шею, бормоча сквозь стиснутые зубы похабности, перемешанные с теми самыми, священными для них словами: — Да, вот так… Принимай, мамочка... Выносишь мне его. Родишь нашего ребёночка. Будешь пухленький, красивый, с этими дойками полными… Я буду их сосать, пока ты кормишь… Слова были грязными, похабными, но в них была вся правда его подсознания. Потерянная в четыре года мама, найденная в брате. Идеальная партнёрша. Идеальная мать. Его. Сэм ловил его ритм, отвечая каждым движением таза, каждым сжатием мышц внутри. Мир сузился до стона Дина, до хлопка тел, до липкого пота между их животами. И до этой безумной, сверлящей мозг уверенности, которая росла в нём с каждым толчком. Он прав. Произойдёт. Сейчас. И в тот самый момент, когда Дин с рыком достиг предела, вонзившись в него на всю глубину, Сэм тоже сорвался в бездну. И в этот миг — не снаружи, а внутри — вспыхнул ослепительный свет. Не просто оргазм. Аккорд. Акт творения. Грубый, вонючий потом и спермой — и абсолютно священный. Дин рухнул на него, тяжёлый и мокрый, его дыхание было как у загнанного зверя. Он что-то невнятно мычал, губы вновь прилипли к соску Сэма, уже чувствительному и набухшему от возбуждения, и начал сосать — медленно, ритмично. Его язык обводил ареолу, ласкал, надавливал. — Мамочка, — бормотал он губами по влажной коже, переходя к другой груди, заставляя Сэма содрогаться от переизбытка ощущений. — Будет. Молочко будет для нашего малыша. Папочка всё сделает. Его тяжёлая рука лежала на животе Сэма, как печать. Он ласкал и посасывал, представляя вкус, которого ещё не было. Для него это уже было реальностью — налитая, тяжёлая грудь в его рту, сладкое молоко на его языке. Его женщина. Мать его ребёнка. И это знание наполняло его такой первобытной, всепоглощающей полнотой, что в груди распирало тихой, оглушительной радостью. Он медленно вышел и, загребая Сэма к себе в охапку, прижал так крепко, будто хотел вдавить в себя. Его губы прижались к виску брата. — Всё, — хрипел он, и это слово звучало как величайшая победа. — Всё, Сэмми. Кончено. Ты мой. Они лежали, сплетённые, тяжело дыша. Дин всё ещё был внутри него, его губы беззвучно шевелились у виска Сэма. Тот гладил его волосы, спину, смотрел в потолок. Внутри него что-то успокоилось. Утвердилось. — Спи, — тихо сказал Сэм, накрывая их обоих одеялом. — Я тут. Дин что-то пробормотал, уже на грани сна, и наконец спокойно уснул. Сэм не спал. Он лежал и чувствовал. Не только тяжесть и тепло любимого тела на себе. А ту тихую, невозможную жизнь, которая, как он теперь знал, начала пульсировать в самом его центре. Он улыбнулся в темноту, и в его улыбке было торжество, безумие и бесконечная нежность.