Моя мамочка с сисями

Охота осталась в прошлом, как отгремевшая буря. «Импала» теперь редко покидала тихий гараж у съемного домика на окраине. Дин объявил мораторий на все сверхъестественное одним утром, просто глядя на Сэма, разливавшего кофе с уже заметной округлостью под футболкой. «Всё. Точка. Пока ты не родишь и пацан не подрастет — мы на пенсии. Никаких призраков, демонов и прочей хрени рядом с моей семьёй». Сэм даже спорить не стал. В глубине души он чувствовал то же — инстинктивный, животный страх за маленькое существо внутри. Их жизнь свелась к странной, тихой рутине. Дин освоил работу механика, всё шло в принципе неплохо. Он приносил продукты, изучал на YouTube, как собирать детскую кроватку, и патрулировал периметр дома с видом параноика. А Сэм… Сэм жил внутри своего тела, которое менялось без его спроса. Он сидел теперь в старом кресле у окна, положив руку на большой, твердый живот. Шел шестой месяц. Малыш был активным, особенно по вечерам. И вот, сквозь стенку живота, Сэм почувствовал четкий, упругий толчок — пяткой или локтем. Неосознанно его губы растянулись в улыбке. — Привет, малыш, — прошептал он так тихо, что было слышно только ему и ребёнку. — Опять не спится? Папа скоро принесет ужин. Он вел с ним эти тихие беседы, когда был один. Рассказывал о глупостях, которые творил Дин, о книге, которую читал. Это чувство связи, этой тайной жизни внутри, было ошеломляющим и прекрасным. Он любил материнство. Любил эту ответственность, эту близость. Но затем он вставал, подходил к зеркалу в спальне и чувствовал, как по спине пробегает холодок. Его тело… Оно было чужим. Широкая, тяжелая мужская грудь, темные ареолы, огромный, налившийся живот, растяжки, как тонкие серебряные молнии, расходившиеся от пупка. Он был огромным, неповоротливым, беременным. И это слово в его голове звучало не как «чудо», а как «уродство». Дверь открылась, впуская запах осеннего воздуха и жареной курицы. Дин, закутанный в куртку, ворвался как ураган, отряхиваясь от дождя. — Готово, королева! Пальчики оближешь. Никаких консерв, всё свежее, — он гремел пакетами, но его глаза мгновенно нашли Сэма, застывшего у зеркала. Дин замер. Он сбросил куртку и пакеты и подошел, не сводя с него глаз. В его взгляде не было ни капли той неловкости, которую чувствовал Сэм. Там было чистое, немое обожание. — Что? — хрипло спросил Дин, останавливаясь в шаге. — Ничего, — быстро отозвался Сэм, отворачиваясь, пытаясь натянуть свитер побольше. — Врёшь, — мягко сказал Дин. Он подошел вплотную, сзади, и обнял его, свои огромные ладони растеклись по выпуклому животу, как будто принимая его вес на себя. — Опять на зеркало смотрел? Глупец. Он повернул Сэма к себе, заставив смотреть не на отражение, а на него. Его руки скользнули под свитер, прикоснулись к голой, напряженной коже живота. — Ты знаешь, что я вижу, когда смотрю на тебя? — прошептал Дин, и его голос гремел, как далекий гром. — Я вижу самую сильную, самую красивую, самую ебанутую и самую лучшую жену на свете. Ты носишь моего сына. Твое тело сейчас… оно совершает магию. Настоящую. Сильнее любой хрени, которую мы видели. И оно божественно. Он наклонился и прижался губами к животу, целуя его именно там, где только что пинался ребёнок. — Привет, пацан, — сказал он мягко, прямо в кожу. Потом он посмотрел на Сэма снизу вверх, и в его зеленых глазах стояла такая нежность, что у Сэма перехватило дыхание. — Эти растяжки? — Дин провел пальцем по одной из серебристых полос на боку Сэма. — Это не шрамы. Это знаки отличия. Боевые трофеи. Самые красивые украшения. А этот живот… — Он обхватил его обеими руками, почти благоговейно. — Он идеален. Потому что он наш. Дин не просто успокаивал. Он верил в каждое свое слово. Для него Сэм был не изуродован беременностью, а доведен ею до совершенства. Каждая новая округлость была доказательством его, Диновой, победы, его права, их странной, абсолютной любви. Позже, когда они лежали в кровати, Дин пристроился головой на его животе, слушая. Он разговаривал с ребёнком, рассказывал ему о машинах, о хорошей музыке, грозился научить драться. — Он меня слышит, — уверенно заявил Дин, чувствуя ответный толчок под щекой. Его лицо озарилось такой беззащитной, детской радостью, что сердце Сэма сжалось. Дин любил этого ребёнка уже безумно, яростно, защищая его уже сейчас через заботу о Сэме. Сэм смотрел на потолок, гладя пальцами короткие волосы Дина. Стыд отступал, растапливаемый этим всепоглощающим ободанием. Его тело делало ребёнка. Их ребёнка. Медленно, очень медленно, Сэм начал верить, что, возможно, это тело — не чужое и не уродливое. А именно то, что нужно. Их общий дом, их храм. И его муж, его «папочка», был его самым фанатичным и преданным жрецом.