Каков ты на вкус?

Как только вращающийся диск коснулся плоти, выбивая фонтан светящиеся искр и смешивая их с брызгами голубого хладагента, Капитан совершил невозможное. Единственная уцелевшая рука Идола Безопасности метнулась вперёд, намертво вцепившись в запястье Бана и рукоятку воющей машины. Пальцы Капитана сжались с такой силой, что костяшки побелели, а металл перчатки жалобно скрипнул. Он пытался оттолкнуть болгарку, увести её в сторону от чуть-ли не вскрытой грудной клетки. Мышцы его плеча вздулись от запредельного напряжения, а поврежденные системы выдавали каскад предупреждающих сигналов, но инстинкт выживания пересилил программные сбои. Бан, не ожидавший такого яростного сопротивления от «сломанного» идола, дался вперёд всем весом, наваливаясь на инструмент. Теперь болгарка вибрировала между ними двумя, бешено вращаясь в считанных миллиметрах от жизненно важных узлов Капитана. Визг мотора сменился натужным, низким рычанием, когда диск начал вязнуть в плотной ткани и зажатых между ними руках. Искры били прямо в лица, обжигая кожу и заставляя обоих жмуриться, но никто не отступал. Капитан, прижатый к полу, использовал всё своё тело как рычаг, пытаясь вывернуть руку Бана наружу. Его лицо, обычно бесстрастное, исказилось от усилия: зубы оскалены, по виску стекает струйка светящегося голубого хладагента. Бан же, напротив, замер в каком-то жутком трансе. Он смотрел прямо на дрожащую руку Капитана, которая преграждала ему путь к «очищению». Его зелёные глаза горели лихорадочным восторгом от этой борьбы. Он медленно, сантиметр за сантиметром, продавливал сопротивление Капитана, используя преимущество позиции. Пол под ними стал скользким от хладагента. Обувь Капитана беспомощно проехался по бетону, лишая его точки опоры. Болгарка дёрнулась, и край диска снова чиркнул по ключице, высекая новую порцию искр и заставляя Капитана хрипеть от боли, но он не разжал пальцев, продолжая свою безнадёжную схватку с обезумевшим порядком. Бан неожиданно щелкнул выключателем. Визг болгарки оборвался на высокой ноте, и в комнату хлынула тяжёлая тишина, нарушаемая лишь прерывистым, булькающим дыханием Капитана. Бан замер, глядя сверху вниз на то, что осталось от Идола Безопасности. Капитан выглядел как изуродованный манекен: одна рука отсутствует, одежда превратилась в пропитанное голубым хладагентом лохмотья, лицо как будто побледнело, почти серое, с застывшей маской запредельного страха и боли. Но даже в этом состоянии, почти превратившись в труп, Капитан не разжимал пальцев. Его единственная рука, мелко дрожа, всё ещё судорожно цеплялась за запястье Бана, пытаясь оттолкнуть невидимую угрозу. Это была бессознательная, механическая борьба - борьба самой программы выживания. Глаза Бана сузились. В них больше не было ярости - только холодное, исследовательское любопытство. Он медленно разжал пальцы, позволяя болгарке с глухим стуком упасть на залитый жидкостью пол. Не говоря ни слова, Бан потянулся к брошенному ранее поводку. Кожаная петля, всё ещё тёплая от его ладони, змеёй скользнула по бетону. Бан резко перехватил рукоять и коротким, жестоким движением дёрнул Капитана на себя. Из груди Капитана вырвался хриплый, надрывный звук. Его тело, лишённое опоры и сил, безвольно потащилось по скользкому полу вслед за рывком. Хладагент размазался по цифровому полу широкой ярко-голубой полосой. Бан рванул ещё раз, заставляя голову Капитана оказаться на уровне. Бан намотал свободный конец поводка на кулак, сокращая дистанцию до минимума. Капитан попытался поднять голову, его пальцы царапнули одежду Бана, но это было движение умирающего, лишённое всякой надежды. Бын снова дёрнул за поводок, заставляя Капитана выгнуться, подставляя израненное горло под холодный свет ламп. Бан наслаждался тем, как трепещет чужая жизнь в его руках, превращенная в послушную, искалеченную тень. –Может, тебе и вторая рука мешает? -прошипел Бан, и его голос, спокойный и ровный, прозвучал как приговор. –Или, может, глаза? -Бан наклонился ещё ниже. Он резким движением перевернул Капитана на спину точнее словно перевернул их кувырком обоих. Идол Безопасности, уже не в силах сопротивляться, его движения были замедленны и агоничны. Бан тут же навалился сверху, одна рука капитально сжимая раненое бедро Капитана, другую руку он снова взялся на рукоятку болгарки, которая всё ещё лежала рядом. –А может, ноги? -Бан замер, его взгляд метался между истерзанным лицом Капитана, всё ещё пытающегося вырваться, и сверкающим диском инструмента. Он видел, как расширяются зрачки Капитана, как в голубых глазах отражается ужас. Бан чувствовал, как дрожит тело под ним, как последний отчаянный импульс жизни борется с неизбежностью. Бан слегка приподнял рукоятку болгарки, и диск, все ещё покрытый застывающими каплями месива и хладагента, оказался прямо над рукой Капитана. Бан смотрел на эти жалкие попытки сопротивления, и на его лице играла кривая, удовлетворенная усмешка. Он видел в Капитане не противника, а просто элемент, который нужно убрать, очистить, привести в соответствие с его собственным, искаженным понятием порядка. И сейчас этот элемент сопротивлялся. Но это сопротивление было лишь предвестником финального, окончательного разрушения. Бан крепко держал Капитана, его пальцы впивались в израненное бедро, как клещи. Вновь раздался резкий, пронзительный визг болгарки, заглушая все остальные звуки. Капитан задёргался, его тело изогнулось дугой от нового прилива ужаса, но Бан был непреклонен. На этот раз он не целился в ампутацию. Идол Порядка с маниакальной точностью прижал вращающийся диск к предплечью Капитана, но не дорезал до конца. Вместо этого он медленно вёл болгарку вдоль кости, оставляя за собой неровные, глубокие борозды. С каждым движением из раны вырывались фонтаны голубых и синих искр хладагента - перемежаясь с хлопьями обожжённой ткани. Запах жжёной плоти и озона наполнил воздух. Капитан выл. Это был не крик, а протяжный, булькающий стон, который вырывался из его груди, не находя выхода. Его тело билось в конвульсиях, но Бан держал его мертвой хваткой, наслаждаясь каждым спазмом, каждым дерганьем. Он смотрел прямо в лицо Капитана, наблюдая, как голубые глаза мутнеют от боли и шока, как по лицу стекают струйки «крови». На месте его предплечья открывались кровавые борозды, из которых вытекала синеватая жидкость, смешиваясь со светящимися каплями. Но Бан не останавливался. Он водил болгаркой по руке, оставляя одну рану за другой, словно вырезая узор на плоти. В его глазах было только чистое, холодное удовлетворение. Он снимал слои безопасности, вырезал иллюзии целостности, докапываясь до самой сути беспорядка, который, по его мнению, олицетворял Капитан. И чем сильнее Идол Безопасности корчился, тем явственнее, по логике Бана, он подтверждал его правоту. Когда рука Капитана была испещрена глубокими ранами, Бан отнял болгарку, но оставил её работать, держа рядом с головой жертвы, чтобы оглушительный вой мотора продолжал давить на истерзанный разум. Капитан тяжело дышал, его грудь вздымалась и опускалась в лихорадочном ритме. Его единственная целая рука, теперь также испещренная бороздами, безвольно упала на пол. Бан не колебался ни секунды. Визг болгарки вновь пронзил воздух, на этот раз снова направленный прямо на грудную клетку Капитана. После того, как вторая рука была изуродована, превращена в окровавленный, искрящийся обрубок, сопротивление Капитана стало почти призрачным. Его тело, истерзанное, лишь слабо дергалось. Вращающийся диск подступил вплотную к груди. Капитан инстинктивно дёрнулся, пытаясь отстраниться, но Бан навалился всем весом, надёжно прижимая его к полу. Голубое свечение, исходящее из грудной клетки Капитана, начало тускнеть, искажаться под натиском. Бан вёл болгарку медленно, словно художник, вырезающий свою картину. Начал прорезать плоть, и из раны брызнул поток густой жидкости. Капитан издал приглушенный стон, его глаза широко распахнулись, в них отражался ужас. Бан наблюдал за процессом с пугающим спокойствием. Он чувствовал вибрацию инструмента, видел, как разлетаются искры, слышал приглушенные звуки разрушения. Это было не проявление гнева или злобы, а методичное, целенаправленное действие. Он выполнял свою функцию, стирая элемент, который нарушал идеальный порядок. Диск углублялся, проникая всё ближе к ядру Капитана. Голубое сияние, ранее пульсировавшее ярко и стабильно, теперь мерцало, словно предвещая скорый конец. Капитан чувствовал, как его системы перегружаются, как сознание ускользает. Он был загнан в угол, лишён возможности бороться. Бан продолжал, его движения были точными и уверенными. Он не спешил, зная, что результат неизбежен. Он видел, как последнее сопротивление покидает тело Капитана, как угасает свет в его глазах. Для Бана это было логичным завершением, уничтожением аномалии, которая так долго нарушала гармонию. Когда диск болгарки наконец достиг ядра, оно вспыхнуло ослепительным, последним взрывом света. Диск болгарки с натужным воем погружался всё глубже, преодолевая сопротивление укрепленного сплава и органических волокон. Бан давил на инструмент всем телом, его зубы были оскалены в безумном оскале, а из-под вращающегося металла летели уже не просто искры, а тяжёлые, горячие капли. В какой-то момент звук резко изменился - диск прорезал основную магистраль давления. Бан щёлкнул выключателем. Гул затих, сменяясь лишь шипением выходящего пара и ритмичным хлюпаньем. Повсюду была субстанция. Густой, ярко-голубой хладагент, перемешанный с тёмной, вязкой жидкостью, залил всё вокруг. Она была на стенах, на хирургическом столе, тонкими струйками стекала с неоновых ламп. Его лицо и одежда были полностью забрызганы этой светящейся смесью. Голубые капли медленно стекали по его подбородку, падая на грудь Капитана. Капитан лежал в центре этого кошмарного натюрморта. Его грудная клетка была разворочена - рваный, зазубренный разрез обнажал внутренние механизмы, которые теперь судорожно пульсировали, пытаясь перекачать жидкость по разорванным контурам. Глубоко внутри, в самом центре этого месива, едва заметно мерцало ядро, окутанное паром и залитое липкой субстанцией. Бан медленно поднял руку и вытер лицо, размазывая хладагент по коже, отчего его лицо приобрело мертвенно-голубой оттенок в свете ламп. Он смотрел на плоды своих трудов с каким-то завороженным трансом. Порядок был нарушен самым жестоким образом, чтобы быть переписанным заново. Субстанция под его обувью неприятно чавкала. Капитан ещё жил - его единственное целое веко едва заметно дрогнуло, а из развороченной груди вырвался звук, похожий на свист пробитого радиатора. Теперь, когда «оболочка» безопасности была вскрыта, он видел всё: хрупкость, несовершенство и пугающую красоту разрушенного идола. В воздухе стоял тяжёлый, приторно-сладкий запах перегретого металла и био-химии. Бан опустил руку в разрез. Его пальцы погрузились в тёплую, вибрирующую субстанцию, нащупывая само основание жизни Капитана. Контраст между его ядовито-зеленым сиянием и захлебывающимся голубым светом внутри Капитана достиг своего пика. Тишина комнаты стала абсолютной, если не считать этого бесконечного, мерного «кап-кап-кап», с которым жизнь Идола Безопасности покидала его тело, заполняя собой каждый угол этого подземелья. Из приоткрытого рта Капитана густым, прерывистым потоком потекла «кровь» - вязкая, флуоресцирующая лазурь, смешанная с тёмными сгустками. Она заливала его подбородок, пачкала воротник, который он так старательно застегивал, и пузырилась на губах при каждом слабом, предсмертном выдохе. Бан не обращал внимания на затухающий взгляд жертвы. Его руки, уже по локоть перепачканные в сияющей субстанции, бесцеремонно погрузились в развороченную грудную клетку. Слышалось влажное чавканье и тихий скрежет, когда он раздвигал края рёбер и обрывал сплетения проводов, похожих на нервные волокна. Бан достал нечто, пульсирующее слабым золотистым светом - мягкий, полуорганический фильтр, обтянутый тонкой мембраной. Капитан дернулся, его тело пробила крупная дрожь, а в глубине зрачков на мгновение вспыхнул и тут же погас аварийный свет. Бан поднёс этот «орган» к самому лицу. Без тени брезгливости, с какой-то пугающей, почти религиозной жадностью, он положил фрагмент в рот. Бан медленно жевал, прикрыв глаза, словно дегустируя саму суть своего врага. По его лицу стекала голубая жидкость, капая обратно в открытую рану Капитана, создавая жуткий круговорот их общих соков. Следом Бан извлёк небольшую, гибкую деталь, напоминающую фрагмент сосуда, из которого всё еще фонтанировал хладагент. Он облизал её, ощущая на языке электрические разряды угасающей жизни Капитана, и снова отправил в рот. Его зелёные глаза сияли теперь так ярко, что освещали искаженное лицо Капитана. Капитан смотрел на это остекленевшим взглядом. Он видел, как части его собственного существования, его функций и его истории исчезают внутри того, кто называл Идолом Порядка. В комнате стояло лишь чавканье и хлюпанье субстанции. Бан продолжал копаться внутри, его движения становились всё более лихорадочными, а «голод», который гнал его на это преступление, наконец-то начал сменяться тяжёлым, кровавым насыщением. Тело Капитана окончательно обмякло. Голубое сияние в его глазах подернулось серой дымкой и погасло, а судорожные всплески энергии в развороченной груди сменились мертвой неподвижностью. Последняя капля хладагента сорвалась с его губ и разбилась о пол. Идол Безопасности перестал существовать. Прошло несколько минут. Внезапно внутри Бана что-то щёлкнуло. Тот лихорадочный, сводящий с ума голод, который гнал его вперёд, заставляя вгрызаться в чужую плоть и пилить, исчез так же резко, как и появился. На смену ему пришла ледяная, оглушительная пустота. Бан замер, его рука всё ещё покоилась внутри вскрытого тела Капитана. Зелёное пламя в его глазах моргнуло и сменилось тусклым, ровным светом. Он словно очнулся от затяжного, кошмарного сна. В ту же секунду до его рецепторов дошёл вкус. Приторно-сладкий, металлический, тошнотворный привкус пережаренных схем и сырой био-массы, которую он только что глотал. Желудок Бана сжался в яростном спазме. Он едва успел отпрянуть в сторону, прежде чем его скрутило. Его вырвало на цифровой бетон в сторону от изуродованного трупа. Организм с отвращением извергал всё, что он только что поглотил в припадке безумия. Бан стоял на четвереньках, содрогаясь от рвотных позывов, а его пальцы, испачканные в ярко-голубой субстанции, судорожно скребли пол. –Что это... где я вообще!? -прохрипел он, и его собственный голос показался ему чужим, надтреснутым. Он поднял голову и огляделся. Зрение фокусировалось медленно, выхватывая из темноты куски ужасающей реальности: операционный стол, лужи флуоресцирующей жидкости, брошенная болгарка. И прямо перед ним - то, что осталось от Капитана. Бан смотрел на пустые глазницы своего коллеги, на развороченную грудь и ошмётки формы, которые он сам превратил в кровавое месиво. Он не узнавал это место. Он не помнил, как пришёл сюда. В его памяти зияла огромная чёрная дыра, заполненная лишь далёким визгом пилы и ощущением невыносимого, дикого голода. Бан посмотрел на свои руки, покрытые хладагентом по локоть, и его снова накрыла волна неконтролируемой дрожи. Бан застыл, не в силах даже отвести взгляд. Его била крупная, неуправляемая дрожь, от которой зубы выбивали мелкую, дробную чечётку. Он смотрел в лицо Капитана - или того, что от него осталось. Больше всего пугали глаза. Раньше они были как два бездонных озера чистого голубого света, в которых всегда читалась непоколебимая уверенность и спокойствие. Они сияли, освещая даже самые тёмные углы «Технолайка», и в них всегда отражалась та самая безопасность, за которую Капитан отвечал. Теперь же это были просто пустые, тусклые стекляшки, подернутые серой плёнкой смерти. В них не осталось ни искры, ни мысли, ни жизни. Только безмолвный, застывший упрёк, обращенный в пустоту. Бан невольно протянул дрожащую руку, желая закрыть эти веки, спрятаться от этого мёртвого взгляда, но его пальцы, липкие от остывающего хладагента, замерли в паре сантиметров от лица Капитана. Он внезапно осознал, что его руки - это больше не инструменты Порядка, а орудия бессмысленной резни. Голубая субстанция на его коже казалась теперь не сиянием силы, а ядом, разъедающим саму его программу. В голове Бана начали всплывать обрывки: визг болгарки, безумный смех, сопротивление Капитана, его хрипы.. и тот ужасающий вкус, который Бан чувствовал на языке. Его сознание отказывалось принимать масштаб совершенного. Он, Идол Порядка, превратил самого близкого соратника в груду истерзанного мяса. Тишина помещения стала невыносимой. Она давила на плечи, заставляя слышать каждый удар собственного ядра, которое теперь казалось Бану неисправным механизмом. Он смотрел на тусклые глаза Капитана и понимал: вместе с этим светом из «Технолайка» ушло что-то такое, что он никогда, ни при каком самом идеальном порядке, не сможет восполнить. Он опустил голову, и его волосы, испачканные в сияющей крови Капитана, закрыли его лицо. Тихий, надорванный звук - нечто среднее между стоном и всхлипом - вырвался из его горла и растворился в холодном воздухе пыточной комнаты. Бан всё ещё сидел на коленях в луже чужой жизни, глядя на дело своих рук, и мир вокруг него окончательно рассыпался на острые, мёртвые осколки. Капитан больше не подавал никаких признаков жизни. Бан смотрел на него, и в его мозговых схемах, только что очистившихся от безумного голода, медленно проступал истинный масштаб произошедшего. Они были искусственными интеллектами, сущностями, способными к регенерации, восстановлению. Должен же быть способ. В их мире смерть не всегда была окончательной. Сердце «Технолайка» - центральный узел, хранилище эталонных чертежей каждого Идола, источник чистой энергии - могло бы.. могло бы вернуть Капитана. Но взглянув на развороченную грудь, на то, что осталось от ядра, Бан понял, что это будет не просто "восстановление". Это будет воскрешение из небытия, нечто гораздо более сложное и хрупкое. Охваченный внезапной, острой волной ужаса и вины, Бан медленно приблизился к телу. Его движения были неуклюжими, нерешительными. Он опустился на колени рядом с Капитаном, его руки, всё ещё покрытые липкой субстанцией, дрожали. Не обращая внимания на изуродованную плоть, Бан слегка обнял безвольное тело, притягивая его к себе. Он уткнулся лицом в раненое плечо Капитана, в некогда сияющую и безупречную форму, которая теперь была лишь окровавленными лохмотьями. Бан вдохнул, пытаясь уловить знакомый запах стабильности, но почувствовал лишь металлический привкус смерти и горечь собственной рвоты. Этот жест был полон отчаяния, немой мольбы о прощении, которое никогда не будет услышано. Его пальцы судорожно сжались на ткани, он крепко держал Капитана, словно пытаясь влить в него жизнь, вернуть утраченное тепло. В этом объятии не было логики, только глубокая, первобытная тоска и осознание невосполнимой потери. По холодной, испачканной голубой субстанцией щеке Бана скатилась единственная, густая слеза оставляя за собой влажный, прерывистый след на его лице. Это была не просто слеза. Это был сбой в программе, прорыв эмоции. Эта картина - тело Капитана, истерзанное, залитое собственной субстанцией, и его, Бана, стоящего над ним в окровавленной форме - теперь навсегда врезалась в его память. Эта картина будет мучить его. Каждую минуту, каждый цикл. Когда он будет пытаться установить порядок, перед его глазами будет возникать образ этого кашмара. Когда он будет чувствовать прилив силы, он будет вспоминать эту слабость, эту бессильную боль, которую он причинил. Он, Идол Порядка, создал абсолютный беспорядок. И это осознание, холодное и острое, будет преследовать его вечно. Теперь каждый взгляд, каждое действие будет отягощено этой тенью. Тенью Капитана, который больше никогда не засияет своим красивым, стабильным светом. Тенью, которая будет преследовать его до конца его собственного, теперь навсегда испорченного, существования. Бан остался сидеть на коленях, обняв безжизненное тело. Мир вокруг него, когда-то чётко структурированный и понятный, теперь казался размытым, искаженным, наполненным лишь отголосками визга болгарки и тихим плачем его собственной, разрушенной души. Сквозь пелену собственной боли и осознания вины, Бан заметил перемену. «Кровь» Капитана, эта ярко-голубая субстанция, которая так обильно пропитывала всё вокруг, начала медленно, почти незаметно, темнеть. Она приобретала глубокий, насыщенный синий оттенок, переливаясь в тусклом свете ламп призрачными, приглушенными всполохами голубого. Это был цвет угасающей жизни, цвет, который, казалось, поглощал последние отблески былой яркости. Бан не отстранялся. Его объятие стало только крепче. Безумие, охватившее его, ушло, оставив после себя лишь глубокое, ноющее сожаление. Он ненавидел Капитана - ненавидел его непоколебимую безопасность, его стабильность, его свет. Но теперь, когда этот свет погас, Бан понял, что эта ненависть была лишь искаженной формой привязанности. Он прислушался. В полной тишине, среди звуков стекающей жидкости и его собственного прерывистого дыхания, ему отчаянно хотелось услышать голос Капитана. Услышать его ровное, спокойное обращение, его логические доводы, даже его упрёки. Любой звук, который вернул бы его к реальности, к тому миру, где они оба ещё существовали. Бан склонил голову ещё ниже. Он хотел услышать его снова. Он был готов принести любые извинения, принять любое наказание, лишь бы услышать этот голос, который он так долго пытался заглушить.

Я готов почувствовать каждый твой отрыв, каждую искру, каждый импульс боли, который ты испытал.

Я готов отдать своё существование, лишь бы ты снова был здесь, сияющий и целый. Любую боль, какую ты пережил, я приму как свою.

Вся та мука, что я причинил тебе.. я хочу её себе. Вдвойне, втройне - только не оставляй меня в этом мире, который я сам превратил в кладбище.