Кинжал

      Робер до крови прокусил себе ребро пальца, пока стоял в тени за дверью, ожидая, когда Альдо покинет камеру. Он стоял и до омерзения привычно спорил с собой: «если сейчас зайти внутрь, отбросить сюзерена от обесчещенного явно не в первый раз узника, это успокоит совесть, словно покрывающуюся с каждым мгновением маслянистой пленкой, это поможет Ворону, который не заслужил… который многократно не заслужил всё это… Он всегда дрался честно, убивал и посылал на смерть, казнил и миловал, но честно, а не так — таясь, словно вор…» Во рту скопилась горечь, будто Робер наглотался Саграннской пыли — он с трудом сглотнул. «Если ничего сейчас не сделать, остаться в тени, дождаться ухода Альдо или просто уйти вслед за ним… это значит отгрызть еще одну часть своей души. Говорят, что молчание — это не ложь… какая глупость. Каждое умалчивание, каждое трусливое соглашательство — это мерзкий, грязный след на душе, это прогорклый мед, который склеивает губы в следующий раз сильнее, а в следующий за ним — ещё сильнее…» Из камеры раздалась сладострастная скороговорка сюзерена, сопровождавшаяся постыдными, звериными звуками сношения. У Робера полыхали уши и щеки. Хуже нет застать за возлежанием родителей, но человека, которого почитал почти сыном — хуже вдвойне… да еще так… Стыдно и омерзительно, словно сам всё это устроил. В такт страшным звериным постанываниям Альдо звякнул металл — кандалы? — и скрипнула лежанка, а еще на грани слышимости слышались то ли всхлипы, то ли вздохи забитого кровью носа, странные болезненные подвывания жертвы, которой то ли заткнули рот, то ли научили молчанию иначе. Альдо рыкнул с пугающим распаленным жаром: — Давай, покричи для меня! Поплачь, хваленый маршал! Я так и знал… что ты себе задом… всю славу… заработал… Раздались последние, громкие шлепки, Альдо радостно, сладострастно рыкнул, пробормотав что-то ещё, мерзкое и грязное. Громко, неожиданно громко застонал, завыл от боли другой голос, слишком хриплый и низкий, непохожий на Рокэ. И глухо рухнуло на лежанку тело вместе со звуком шагов и шорохом одежды Альдо. Еще хрипло дыша, сюзерен сказал со слышимой по голосу улыбкой: — Ты сегодня был молодцом, золотой мой. Никаких глупостей и выходок. Я даже не ожидал, что так можешь. Буду теперь заходить почаще… Может, и эти украшения скоро станут не нужны… — он сказал это в такт тяжелому железному звону почти шепотом и как будто нежно. Но от этой жадной нежности к горлу подступала тошнота. Так иные хозяева воркуют над жирным поросенком, прежде чем зарезать его. Так дети шепчутся с еще не купленной игрушкой на лотке, которую отец обязательно купит на следующей ярмарке. — Я прикажу, чтоб тебе выдали поверх пайки крынку воды и немного хлеба. За послушание. Сможешь хоть дергаться немного. А то почти совсем мертвец. Холодный такой. Касаться неприятно… Робер заставил себя ждать и терпеть, тихо, размеренно дыша в темноте ниши и закрыв глаза, чтобы не выдать себя неосторожным движением при виде выходящего из двери Альдо. Сапоги сюзерена четко и взбудораженно отбили ритм вдаль по коридору. Робер впился зубами в ранки на пальце до белых вспышек под веками, медленно, про себя, отсчитывая: — Пять… Десять… Пятнадцать… На тридцатом счете он позволил себе броситься в камеру. Хотя внутри все горько смерзлось и кричало: «не надо! ты там уже не поможешь! разве ты бы хотел, чтоб тебя кто-то увидел… после такого?» Лицо обдало жаром и виной. Нет, не хотел бы. Хотел бы умереть, пожалуй. Но Алве не дадут этой милости. Слуги скоро придут и увидят его… и наверняка посмеются и будут издеваться над поверженным маршалом… Он не рассчитал, что при звуках его тяжелых торопливых шагов Алва резко дернется к стене, попытавшись прижаться к ней спиной, выставить вперед скованные руки — единственное его оставшееся оружие. Тело слушалось его очень слабо, руки и ноги дрожали, лицо и шею покрыли капли пота… или слез… — Н-не надо… Я не могу бо… Он оборвал, заткнул себя так грубо, как смог, словно залепил пощечину себе слабому, себе, которому было больно, страшно и унизительно, а оттого еще больнее. Его трясло, с закрытыми, воспаленными от бессонницы или болезни глазами, с окровавленными, рваными лунками вместо ногтей на пальцах, которыми он закрывался от новых шагов, от того, кто пришел… дальше насильничать? Окровавленное, покрытое потом и семенем тело прижалось к ледяному камню стены, как к последней защите, и оттого тряслось от холода еще сильнее. Почти слились с восковой кожей белые узлы и нити шрамов, резче выделились бордовые, черные в полутьме свежие рубцы и ссадины. Тело казалось изможденным и болезненно худым, почти растеряв все следы былой силы. Каким выходцем, каким зверем надо быть, чтобы захотеть возлечь с ним так…?! Робера прошибло огромным состраданием, таким тяжелым и неисполнимым, что оно дошло до сильнейшего омерзения — к Альдо, к самому себе, к новонареченной Раканой столице… В голове застучало: так не должно было быть… никогда… никогда… Кто решил сломать эту дивную холтийской стали шпагу… эту морискую фарфоровую статуэтку… кто решил сделать игрушку для разгрызания орехов из стальных кузнечных щипцов в тонну весом… Кто решил искорежить, поломать, согнуть и исказить этого немыслимо сильного и гордого человека? Робер знал ответ и оттого ему стало еще горше. Рокэ держали короткие цепи и широкий уродливый ошейник с ржавыми шипами внутри. Сейчас Ворон, видно, за волнением, не чувствовал, как медленно разрывали кожу тупые металлические острия, и лежал прямо на них, напряженно вытянув стертую шею. Короткие тяжелые цепи были вделаны в камень над лежанкой и не давали встать, не давали даже отползти от нынешнего места достаточно далеко. Робер сделал быстрый, разгневанный шаг к Рокэ, и увидел, как придавлена, распихана в стороны солома на этом месте — вся доска лежанки была покрыта мокрыми белесыми и темными пятнами. Каждый сучок и неровность досок были слизаны, стесаны явно не железом, закрашены бордовым. Робер инстинктивно схватил цепь у стены, у основания. Это чуть передавило воздух Рокэ, он сильно вздрогнул, подняв голову вслед за потянувшим его ошейником, все еще не открывая глаз. Робер вдруг понял, что в темноте и сырости камеры глаза у пленника, похоже, воспалились настолько, что он не в силах разлепить веки, оттого и ориентируется только на слух. А ведь Робер еще ни слова ему ни сказал… Словно подтверждая его мысль, Рокэ пугающим, не своим жестом медленно, с усилием опустил руки перед собой, показывая, что не сопротивлялся. Ладони упали на лежанку, на редкую солому и липкое дерево, звякнули кандалы. Глаза Робера застлала белая пелена. Он понимал, что уже слишком долго молчит, не давая понять полуслепому узнику, кто с ним рядом, но сил сказать что-то вразумительное, дать понять, что это он — не было… Была только бессильная, невыразимая злость. Иноходец резко отступил назад, отпустив звякнувшую цепь ошейника и ударив по ее креплению. И второй рукой тоже ударил — по стене, до боли, до крови. Потому что допустил, заслужил, потому что должен был почувствовать хоть толику той боли, которую перенес здесь Алва… Он пришел в себя, сидя на полу у лежанки Рокэ, тяжело дыша в окровавленные, разбитые руки. Цепь была все также крепко вделана в камень. Без кузнеца тут не обойтись… Рокэ лежал, сжавшись в обнаженный окровавленный комок на соломе, спрятав голову под локоть. Он молчал, но дрожь то ли от истерики, то ли от холода не утихала. Робер осторожно коснулся его плеча пальцами. Тело дернулось, а потом замерло, задеревенев: — Не надо… — Рокэ, я… Алва вздрогнул, узнав его голос. Хотя Робер бы сам себя сейчас, наверное, не узнал. — Если вы пришли убить меня, Эпине… так будет даже лучше… Я не буду мешать… насколько смогу… Он и правда убрал руки от головы, вытянув окровавленную шею в ржавом ошейнике. Дрогнули отекшие веки, прокатился по болезненно худому горлу кадык. Алва замер в обреченном ожидании… Робер совершенно перестал понимать, что происходит. Он лихорадочно повел глазами по камере, пытаясь понять, что можно сделать… Ничего не нашлось, и он сдернул с себя плащ в три нервных, судорожных рывка у горла. Краем глаза заметил, как дернулся трижды Алва, невольно вжав голову в плечи, а тело — в стену. Справившись с плащом, Робер накрыл ледяное тело Рокэ, подоткнул края, словно заботливая нянюшка… И с ужасом увидел, как ресницы Алвы вдруг задрожали и потемнели от грозящихся пролиться слез. — Что… вы… делаете… — отрывисто и бесстрастно в нос на грани слышимости выдавил Ворон. — Что вы делаете?! — с ужасом спросил Робер, не понимая — быть может, Алву тут подменили каким-то другим человеком… Как он может плакать?! — Что с вами тут сделали, Рокэ… — спросил он, все ещё не понимая, как может помочь, и коснулся плеча, покрытого плащом. Плечо не вздрогнуло, но напряглось каменно и чуть задрожало, когда его коснулись пальцы. Чувствовалось, какая тонкая грань отделяет настоящего Рокэ от той маски, которую он из последних сил пытался сохранить. — Сами будто не понимаете что… — тихо, с внезапной злостью, выдавил Рокэ. — Неужели вы не можете быть мужчиной… хотя бы одну минуту? Будете укрывать меня плащом и спасать от жажды… делая вид, что это все, что вы можете сделать? Дайте ваш кинжал, Эпине! — он резко протянул окровавленную страшную ладонь к Иноходцу. Она почти не дрожала. С болезненным усилием разомкнулись воспаленные веки Алвы. Робер на мгновение увидел прежнего Ворона, магнетической силе которого он не мог противостоять. — Я сделаю все сам… Робер уже потянулся к поясу за ножнами, не отрывая взгляда от безумных, утопающих в чёрных синяках глаз Алвы, когда вдруг понял, о чем его попросили, и остановился. — Нет, Рокэ, я… Ворон откинулся на лежанку, вновь закрыл глаза и зашипел от боли, когда в шею вонзились тупые острия ошейника. — Тогда уходите, уходите сейчас же, Эпине… и не возвращайтесь больше! Если вы струсили дать мне спасение, значит, и подачки ваши мне ни к чему… идите и дальше стоять под сенью трона вашего Альдо, изгрызая себя изнутри… — Это ведь не спасение, Рокэ… это смерть… — Роберу показалось, что он и не разомкнул губы от того, как прав был Рокэ, как он верно понял его жалкую трусливую натуру, но Алва все же услышал его. — Смерть часто или почти всегда является спасением. Так что, вы решаетесь? В глазах Рокэ было столько отчаяния и злости, что напоить можно было всю тюрьму. Он сцепил зубы, как будто силясь удержать внутри вой или… мольбу, чтобы ему дали наконец сбежать из этого ужасного звериного унижения тем способом, который казался ему единственно возможным. Робер отступил назад, к двери. — Я решаюсь, Рокэ, — что-то блеснуло в глубине влажных черно-синих глаз напротив, — я сейчас приведу кузнеца, а после… — Что «после»? — насмешливо и зло выплюнул Рокэ. Робер шагнул к нему, стараясь расслышать, Рокэ едва заметно вжался в стену. Робер прошептал тихо и раздельно: — Фердинанд убит этой ночью. Я шёл сказать об этом. Вы можете бежать. И я вам в этом помогу. Рокэ несколько секунд лежал совершенно неподвижно. Глаза его медленно двигались под веками. Он пробормотал что-то про себя, Робер разобрал только «…невозможно» и «а после…». Наконец, Ворон с прежним усилием открыл глаза и произнес вслух, твердо и резко — по-старому: — При одном условии, Эпине. Вы дадите мне кинжал. Обещаю воспользоваться им только в крайней нужде. Но когда она наступит, поклянитесь, что не станете мне мешать… Я не вернусь больше сюда… — И едва слышно то, что не должно было прозвучать: — Я больше не позволю… У Робера перехватило дыхание от изломанной, мертворожденной надежды, которая была в этих словах. Он кивнул.