Кинжал

      Следующей ночью они сидели не у костра, а на берегу, у самой воды, воспользовавшись теплотой и непроглядностью летней ночи. О прибрежные камни плескала вода. Невдалеке темнел соседний берег и силуэты сосен на нем. В кустах поочередно разрывались кваканьем лягушки. Рокэ лежал на земле и, не глядя, на ощупь играл что-то невероятно тоскливое. Гитара звенела на высоких нотах, словно рыдала, а потом отвечала самой себе низко, зло, обреченно, потом снова принялась звенеть. Этот разговор двух тем шёл выматывающе долго, словно двигался по спирали… Робер сегодня был пьян больше, чем в прошлый их разговор. Земля слегка плыла перед его взором. Он сидел, опершись спиной о теплый сосновый ствол, и ему казалось, что мимо плыла не вода реки, а они сами — на каком-то диковинном, огромном плоту уплывали от военного лагеря… Он пьяно протер глаза и зевнул. Нельзя было просто напиться и уснуть, стараясь забыть лазарет Ордена Истины и белокурого мальчишку, меняющего ему повязки с высунутым от напряжения кончиком языка… он должен был разговорить Рокэ ещё раз… Пока тот еще согласен делиться своими «забавными историями»… Робер дождался, пока гитара смолкла, и спросил у темноты: — Что расскажете сегодня? Только так, нельзя спрашивать «расскажете или нет?», он обязан быть жестоким, как прижигающий рану лекарь. Боль в ответ на боль, боль хирурга, а не палача, боль, от которой муторно обоим. Рокэ долго молчал, бездумно перебирая струны. Робер поморщился от их визгливых нестройных криков, словно причитала стая проклятых Единым созданий под окном. Рокэ резко выдохнул и сказал тихо, как будто совсем трезво: — Я должен вам жизнь, Эпине, а вы требуете только говорить с вами. Пусть. Получайте… Робер хотел сказать ему, что все не так, что Ворон не обязан, он даже разомкнул губы, но после остановил себя, проглотив горькую вязкую слюну. Пусть выговорится хотя бы так, пусть считает его негодяем, вытягивающим постыдные тайны в обмен на жизнь. Пусть так. А Алва спустя короткое молчание продолжил, также тихо и монотонно, как вчера: — Это случилось незадолго до вашего появления в камере. Я по-прежнему был закован, но длина цепей уже позволяла кое-как спать… намордник ещё был при мне… Кормили меня редко. Часто ставили тарелку на стол или на пол, чтобы я мог ее видеть, но не мог дотянуться. Редкий стражник страдал милосердием, чтоб помочь мне напиться. Так что большую часть времени я проводил в беспамятстве… а в перерывах ко мне являлся ваш белоштанный юноша… В один из его приходов — кажется, это было ночью — он был сильно пьян. Сел рядом, на пол у лежанки. Я тогда подумал не попытаться ли добраться до него снова, шея-то была недалеко… не зубами, так цепью попробовать… но я не был уверен, хватит ли длины, да и наказание было свежо в памяти… так что эту мысль я оставил. Просто лежал и ждал, пока он… начнёт… Кажется, ему было отчего-то очень паскудно в этот день. Он плакался что-то о предательстве и о том, как он одинок… А потом… Рокэ замолчал, ему не хватило дыхания, и, слышно было, он отхлебнул касеры. Продолжил также спокойно и монотонно, будто служка, читающий опостылевшие каноны: — А потом он начал гладить мои волосы… Шептал что-то смертельно смешное — кажется, что я его предать не смогу и что рано или поздно смирюсь и добровольно рядом буду… Я хотел что-то ответить, отбросить его руку хотя бы… но стало странно как-то, пусто и немного… страшно… смешно слышать, правда? после всего, что со мной сделали, от этого — стало страшно… потому что это ведь не больно… просто омерзительно до тошноты… и не знаешь, что дальше будет… он ведь так себя никогда не вел… А после он напоил меня. Водой. И вином, которое с собой принёс. Змеиная кровь, трехлетней выдержки, прекрасно помню. Когда Эмиль ее подал недавно на стол, мне чуть дурно не сделалось… Так странно... Я думал Таракана оттолкнуть, рассмеяться в лицо, может, бутылку разбить и осколком до шеи добраться… но это я только думал, а тело просто закаменело, как будто не я, и всё принимало. Омерзительно это, чтоб вы знали. Вот так молча лежать и пить из его рук… Робер услышал по голосу, что Рокэ отвернулся от него и от реки, тяжело задышал. Кажется, ему было дурно. Потом он всё-таки закончил, хрипло и рвано выдавив слова: — Потом он сказал: «сейчас тебе придется потерпеть… не зря же я приехал… или… знаешь что? все равно нутро не горит — поцелуешь мне руку? тогда не трону тебя сегодня…» Робер провел по лицу ладонью, с болью сминая кожу. Он не хотел слушать дальше. Выдавил: — Не надо, Рокэ… — Я поцеловал. Рокэ вдруг сильно ударил по струнам, оглушив. Прозвучали истеричные, горькие отзвуки прошлой мелодии. — Поцеловал… Через намордник нелегко было приноровиться… А ему… ему понравилось… И он не ушёл. Вот что забавнее всего… И мне так паршиво было, что я дал себя обмануть, что на мгновение поверил его слову… я даже не сопротивлялся уже в ту ночь… После он, когда закончил, велел страже с меня намордник снять… за послушание… Он помолчал, глотая касеру. — Получается, и старую собаку можно новым трюкам научить… У Робера в голове было так пусто от безнадежности в голосе Алвы. Он не знал, что сказать, знал только, что так отпустить его нельзя, необходимо что-то ответить, чтобы не оставлять его наедине с этим презрением к себе… Выдавил через силу: — Вы ведь не стали бы так поступать сейчас… Просто там, в камере, вам было очень больно и вы хотели, чтобы хоть раз этого… не случилось… Алва ответил каким-то обреченным переливом из четырех аккордов, в каждом из которых прозвучало: «так было… было… было… и есть» — Там тоже был я. Не выходец с моим лицом, Робер. Я… Хотел бы, чтоб это были только сны или чужие воспоминания… но нет, этого не отменить и не исправить… это был я. Я целовал руки вашему Альдо, только чтоб он не… Голос прервался, исказившись. Кажется, Рокэ зажал себе рот рукой. Робер переждал его тяжелое хриплое дыхание и благословил темноту летней ночи, которая, должно быть, спрятала в силуэтах и тенях чужие слезы. Сказал, чтобы заглушить хриплое с редкими всхлипами дыхание собеседника: — Да, это были вы. Измученный, обессиленный, почти сломанный вы. И теперь вы это тоже про себя знаете. И сделаете все, чтобы не попасть в чужие руки в будущем. И я… — голос Робера прервался. Было нелегко это выговорить, зная, что наверняка нарвешься в ответ на яростную отповедь: — И я буду всегда рядом, чтобы этого не произошло… Рокэ на удивление промолчал, ничего не ответив. Робер договорил жаркой, горькой скороговоркой то, что продолжало его мучить: — Простите меня, Рокэ, если сможете, что я не спас вас раньше! Я бы мог ведь догадаться, мог что-то предпринять… Рокэ перебил, хрипло и сухо: — Бросьте, Эпине. Ничего вы не могли. И потом, после особенно длинной трели лягушки, которой все людские страдания были нипочем, закончил тихо: — И спасибо. Я храню ваш подарок. И я бы хотел… Зашуршал плащ Рокэ, силуэт Ворона перегнулся ближе к Роберу, протягивая руку. Робер протянул в ответ свою, и в ладонь ткнулся согретый кожей до жара металл с витой рукоятью. Робер провел в темноте по ножнам и гарде. Узнал фамильное клеймо и сплетение вороньих крыльев на стали эфеса. В голос Рокэ вернулся привычный твердый и повелительный оттенок: — Если кто-то из нас, паче чаяния, снова окажется в подобной глупой ситуации, пусть ваша рука будет тверда, Робер. И я вам обещаю то же. Журчала по прибрежным камням река. Сонно лаял у соседних палаток Котик. Продолжали переругиваться в темноте хоры лягушек. Рокэ и Робер молчали, ощущая, как входит в головы тяжесть выпитого, и как тянет к земле сонная усталость пережитого дня и тяжелого разговора. Вновь зашуршал одеждой Алва: — Не знаю, как вы, герцог, а я последнее время стал ценить ледяную воду. Так что собираюсь проверить, далеко ли до соседнего берега. Впрочем, если вам боязно, не настаиваю… Робер встряхнулся, протер ладонями мятое лицо. И тоже принялся скидывать в предутреннюю свежесть предметы гардероба: — Ну, уж, нет, Рокэ, после таких откровений я вас одного точно не отпущу. Вдруг вы собрались топиться… — Будете тянуться в арьергарде, не узнаете! — в скрытом в темноте голосе Первого маршала, кажется, прозвучала ухмылка. А спустя минуту раздались пара быстрых шагов по воде и всплеск, когда Алва почти беззвучно разрезал гладь реки, одним гребком уйдя на глубину. Робер отстал от него всего на пару мгновений. Умолкли встревоженные внезапно сильной прибрежной волной лягушки, и в тишине туманной летней ночи некоторое время над рекой раздавались только сильные емкие всплески соприкасающихся с водой рук и голов. Они не разговаривали, пока плыли, берегли дыхание. До середины реки Рокэ шел первым, а после Робер всё-таки вышел на полкорпуса вперед. Они сминали воду ритмично и сосредоточенно, точно от этого зависела чья-то жизнь. И к моменту, когда их ноги коснулись ила соседнего берега, Рокэ вновь оказался первым. Он легко и коротко усмехнулся этому: — Молодость нынче стареет быстрее старости, Эпине? Луны сегодня не было, но здесь на другом берегу, где у воды не было высоких деревьев, их лица яснее освещали звезды, и стало видно, как ярко блестели глаза Рокэ от этой маленькой победы. Робер нахмурился с наигранной досадой и ухмыльнулся на шутку. Алва, пусть старше его годами, иногда всё-таки был сущим мальчишкой, и его так легко было порадовать, невзначай пропустив пару гребков… Обратно они поплыли уже спокойнее, дыша над водой и не соревнуясь. Рокэ — по-лягушачьи, на груди, Робер чуть сзади, на спине, как плавают обычно в морском бою, спасая раненых. Он незаметно улыбнулся в туманное звездное небо этой мысли. Он ведь тоже в каком-то смысле занят этим… Дыхание замерло на миг и тут же побежало быстрее. Только бы вышло… только бы не навредить ненароком, не сказать и не сделать чего-то лишнего… Робер перевернулся на спину и несколько мгновений проплыл под водой, охлаждая горящее лицо. Он чувствовал себя бредущим по нескончаемому полю битвы, изрезанному вдоль и поперек фугасными подкопами — не знаешь, куда наступить можно, а где земля через мгновение взорвется огнем и смертью. Но сегодняшний отрезок пути они с Рокэ, кажется, прошли, протащились из последних сил, и теперь могли просто плыть, отдыхая, ни о чем не думать и не помнить хотя бы пару минут, пока не ткнутся ногами в речной песок.