Обладатель Пяти Грехов | 五罪之主 (Wǔ Zuì Zhī Zhǔ)

Война против Ван Первозданного Источника дала всем кланам повод объединиться, несмотря на разногласия. Но когда врага не стало, что должно было их скреплять? Жуань Лису был одним из первых, кто понял, что власть должна быть скреплена не только послушанием, проистекающим из страха, но и повиновением как результатом почтения к общей истории. Идея зародилась в его голове ещё тогда, когда он обзавёлся почётным статусом Проницательного советника отца Жуань Яньхэй на время войны. Он предложил создать не просто памятник, а святыню единства — место, где победа над Ван была бы увековечена не как одноразовый триумф в основном Братства Трёх Драгоценностей, а как общая жертва всего мира заклинателей. Однако воплотить эту идею удалось лишь после окончательного закрепления за собой статуса Хранителя Мирского Порядка. Храм Чёрного и Белого единства стал первым масштабным проектом Жуань Лису. Он располагался на священном холме, на месте, где, по легенде (скорее всего, сфабрикованной самим Жуань Лису), пал первый доблестный воин, давший отпор врагу. Всё в храме — от черепицы до пола и знамён, колыхавшихся на ветру, — было окрашено в цвета Инь и Ян, напоминая о вечном балансе жизни и смерти, силы и смирения, забвения и памяти. Комплекс состоял из нескольких дворов. Главный двор был вымощен каменными плитами, уложенными в геометрический узор с чередованием тёмных и светлых квадратов, а в его центре стояла бронзовая курильница на трёх ногах в форме драконьих когтей — «Чаша Союза», из которой струился дым. Послание было ясно: противоположности едины, если служат сохранению целого. Внутри простирался огромный зал с колоннами из обсидиана и белого нефрита. Между ними были размещены алтари предков — каждый с табличкой, на которой значились имена павших, но без упоминания клана: равные в смерти, равные в памяти. Управлял храмом Верховный жрец Бай И — старец из Даньсинь Фуяо, малого, но уважаемого нейтрального клана. Это было сделано намеренно, чтобы создать видимость справедливости, однако фактически храм полностью зависел от финансирования и поддержки главы Жуань. Жрец и его помощники носили простые белые даопао с чёрными накидками и всегда ходили босиком — в знак отрешения от мирских блаженств. По своей сути храм стал обязательным местом для легитимации любой крупной инициативы. Хочешь, чтобы твой указ, война или брак считались законными? Прояви почтение в Храме Чёрного и Белого единства. А если выступишь против «единства» (читай: против воли Хранителя), можешь быть обвинён в оскорблении предков и памяти павших. В день бракосочетания все заклинатели собрались вокруг Чаши Союза, чтобы узнать волю предков. Им предстояло либо одобрить союз, либо воспротивиться ему. Делалось это путём сожжения благовоний, перевязанных красной лентой, в которую были вписаны имена молодожёнов. Если духи были согласны, дым после сожжения ленты должен был указать на это. Когда жрец Бай И поджёг благовония, я заметила, как неоднозначно Мэн Бохао метнул взгляд в сторону Жуань Лису, обмахиваясь веером, словно ему было душно на свежем утреннем воздухе. Одобрение предков можно было подделать — и довольно просто. Любое неловкое движение рукава жреца, внезапное дуновение ветра или даже неправильно воткнутое благовоние могли исказить струю дыма. Цзя Цзюэмин не отводил взгляда от Чаши. В отличие от него, ты никогда не умел стоять смирно, даже по утрам, когда в час мао я зажигала благовония и зачитывала сутры. В самые торжественные мгновения ты казался пойманным зверем, которому тесны и стены, и люди, и эта жизнь. Ты был неуклюж в своей искренности, беспокоен, как пламя на ветру. Словно кровь свергнутых небожителей говорила в тебе: те, кто тысячелетия назад рухнул с небес огненным дождём, не созданы для того, чтобы закрепиться на одном месте. Вы созданы, чтобы гореть и падать, слепя всех, кто осмелится смотреть на вас. И именно поэтому ты был незаменим. Потому что никто другой не умел разрушать правильность момента одним своим присутствием — и делать это так, что после весь мир казался пресным. Цзя Цзюэмин же стоял уверенно рядом со мной так, как положено стоять мужу, главе клана, воину. Без намёка на живую человеческую слабость. Мэн Бохао долго убеждал меня, что Динхай-цзюнь — человек слова. Он мог быть грубым, временами вспыльчивым или слишком прямолинейным, но никогда не нарушал своего обещания. Когда я отвергла все шкатулки и ларцы с дарами, он предложил то, от чего я не могла отказаться: Ханьмо. Он покрыл наш с тобой долг перед Хранителем, со всеми свойственными Жуань скрытыми процентами, и теперь суверенитет над моими землями по-прежнему оставался за мной, и никто не смог бы потревожить мой дом и мою семью. Первая струя дыма поднялась ровно, исчезая под пасмурным небом. Она напомнила мне струю, что клубилась из чайника, когда я впервые налила тебе свой отвар на террасе. Ты взглянул на меня тогда так нежно и так устало, а я запомнила луну, отражавшуюся в твоих глазах. Я могла закрыть глаза, могла представить, что это ты рядом. Но даже так он не стал бы тобой. — Прародители одобряют, — провозгласил Бай И с церемониальной надменностью, и его слова прозвучали как приговор. Жуань Лису метнул недовольный взгляд в сторону жреца, а Мэн Бохао выдохнул с облегчением. Жрец обернулся к нам. — Пред лицом Неба, что взирает сверху, и Земли, что даёт вам опору, — продолжил Бай И, — свершите первый поклон. Благодарите за право стоять здесь вместе. В зале воцарилась такая тишина, что был слышен треск факелов. Мы опустились на колени одновременно. Его движения были точны, как удар Хэйчао; мои — плавны, как танец под лунным светом. Каменные плиты под ладонями были холодными, и в этом холоде было что-то окончательное. Я всегда ненавидела свадебные церемонии. Под вуалью красной напыщенности и дюжины символов счастья, плодородия и процветания всегда скрывалась ложь, которую нельзя было показывать на людях. Мне от этого претило. Даже зная правду, гости продолжали поощрять то, чего не было и не могло быть. В день бракосочетания главы Мэн и Фань Гуаньюй я разнесла в щепки все манекены в тренировочном зале деревянным мечом, словно он был духовным, не жалея ни его, ни себя. Слуги, посланные за мной, так и не осмелились переступить порог. Чем яростней был каждый удар, тем меньше ощущала шёпот собственных мыслей. Своим первым поклоном я отдала дань Небу за очередной урок смирения, а Земле — за участь, уготовленную по праву рождения. — Перед лицом усопших родичей, чья кровь течёт в ваших жилах и чья мудрость ведёт вас, — продолжил жрец, — свершите второй поклон. Просите благословить путь, который вы начинаете. Второй поклон был глубже. Лоб коснулся пола. Тяжесть ненавистных звенящих заколок и этой дурацкой причёски заставляла меня двигаться медленно. Я склонила голову перед теми, кого больше нет: перед матерью, расплатившейся жизнью за свои убеждения, перед отцом, сделавшим меня той, кем я являюсь сегодня. Рядом Цзя Цзюэмин кланялся отцу, чьё место ему пришлось занять слишком рано, и беззаботной юности, которая исчезла в одночасье, оставив на нём долг беречь семью. В этот миг я почувствовала: мы оба кланяемся собственному прошлому, что удерживает нас, словно оковы. — Перед лицом друг друга, с кем отныне вы связаны узами долга, — произнёс жрец, — свершите третий поклон. Дайте обет взаимного уважения. Третий поклон был иным. После него следовало подняться, не встречаясь взглядами, и повернуться к гостям, демонстрируя смирение перед судьбой и приоритет долга над личным. По крайней мере, так меня учили. Но Цзя Цзюэмин поднял голову и посмотрел прямо на меня. Он ожидал моей реакции. Среди гостей пробежал едва уловимый шёпот, который на сей раз отозвался мурашками у меня на коже. Нарушение табу всегда было знаком. Вопрос лишь — для кого. Я отвела взгляд, ощущая, как желчь подступает к горлу от этих постоянных голосов, вечно лезущих не в своё дело. Жрец Бай И кашлянул, нарушая паузу, которая, как мне показалось, тянулась вечность. — Благословенные, — произнёс он, формально закрывая момент, хотя ритуал уже был осквернён, — обратитесь к собравшимся, дабы принять их поздравления. — Предки засвидетельствовали союз глав двух кланов, Цзя и Мэн, — ровно произнёс Цзя Цзюэмин. — Теперь слово за живыми. Этот брак не подлежит расторжению ни по прихоти, ни по выгоде. Признайте это и храните, как храните собственные устои. Его взгляд обошёл гостей, останавливаясь на каждом значимом лице. Он искал недовольных. Улыбка Жуань Лису стала более натянутой. Брови Фань Юйчэня чуть приподнялись в лёгком удивлении, а Фань Гуаньюй, наоборот, нахмурилась, оценивая уместность таких политически окрашенных действий в храме. Веер Мэн Бохао замер, и он вздрогнул, когда за его спиной возник едва заметный ропот. «Умный ход», — пронеслось у меня в голове. Если я названа главой клана, но не могу напрямую управлять им, то власть по праву крови и обычая переходит к моему единственному живому родственнику. Тем самым глава клана Цзя закрывает путь Нань Су, которого так охотно поддерживал Хранитель, и утверждает суверенитет Мэн Бохао. Теперь любой ход против Мэн Бохао можно было трактовать как посягательство на меня и на священный брак. — Верховный жрец уже озвучил волю предков, — мягко, почти ласково произнёс Жуань Лису. — Не вижу нужды утяжелять её излишней торжественностью. Но от меня не ускользнуло то, как он сжал пальцы, когда его слова не получили ожидаемого всеобщего одобрения. Он не мог отказаться. Если верховный правитель усомнится в воле предков в стенах храма, который сам же возвёл, — за ним усомнится весь мир. А Жуань Лису слишком дорожил тем, что выстраивал годами: образом справедливого судьи, хранителя равновесия, человека, который своими действиями подаёт пример, ведя остальных за собой как равный. — Но если это укрепит мир, — добавил он после короткой паузы, — Клан Священного Древа не станет препятствовать. Жуань Лису первым сложил руки и склонил голову в изящном, уступчивом жесте. Мне стоило не упустить столь драгоценный момент. Я заставила себя поднять взгляд на гостей и громко сказала: — Прошу добавить ещё одну клятву и отдать мне то, что и так моё по праву. — Речь идёт о слове, данном перед Торжественной Церемонией? — отозвался господин из мелкого клана, осторожно, словно ступая по тонкому льду. — О награде, обещанной победителю? — Не о награде, — возразила я. — О гарантии, что только я могу распоряжаться жизнью и судьбой Ван Цилина. Все переглянулись, но никто не осмелился обмолвиться первым. — Вы осознаёте, что подобная клятва не укрывает от правосудия? — произнёс Бай И, прорезая затянувшееся молчание. — Если Обладатель Пяти Грехов совершит злодеяние, ответственность не развеется из-за святости вашего союза. Она падёт на вас единолично. — Понимаю, — твёрдо сказала я. — Не успело сгореть и одно благовоние, а госпожа спешит позаботиться о другом мужчине? — вмешалась Чжэндао-фужэнь, взяв на себя смелость сказать то, что другие боялись произнести из-за приличий. — Если сам объект вашей заботы доказал своё пренебрежение, то зачем позорить себя вот так и увлекать мужа по этой скользкой тропе? Мои щёки залились румянцем, но не от её «наглости». Она обратилась ко мне не с упрёком, а как старшая, которой горько видеть глупость младшей. «Какой же ты стала лицемерной, Госпожа Истинного Пути», — подумала я с горечью. — «Помнишь, как когда-то сама пыталась сбежать от своей участи? А теперь ты — живое воплощение того, что долг побеждает желания. Это и есть твоя месть?» Я знала: она печётся прежде всего об альянсе. И словно в подтверждение я заметила, как её тревожный взгляд метнулся в сторону Цзя Цзюэмина. Союз между Мэн и Цзя — вещь хрупкая, и любая трещина, даже такая, могла отозваться ужасными последствиями для неё и её мужа. Фань Гуаньюй боялась, что моим безрассудством я оскорблю главу Цзя, и он передумает поддерживать Мэн Бохао. Её праведность всегда была политикой, просто упакованной в конфуцианские догмы. Мне стало противно. — Что же вы замялись? — спокойно спросила она. — Раз нашли в себе дерзость сказать, то и к последствиям должны быть готовы. «Не ты моя матушка, Фань Гуаньюй, — подумала я. — И не имеешь права меня судить. Ты сама стала товаром в сделке, а теперь учишь меня?» Я открыла рот, чтобы осадить её, но слов не последовало. Потому что я знала: при всей моей ненависти к ней, Фань Гуаньюй права. Для женщины любое чувство, выходящее за рамки долга и репутации, — не более чем болезнь, поражающая слабых духом. Каждый, кого я когда-либо любила, оставлял после себя невыносимую рану — на теле или на душе. Мои пальцы впились в ладони так, что ногти оставили полумесяцы. Но прежде чем я успела забрать свои слова обратно, рядом раздался твёрдый голос. — Клятва есть клятва. Ван Цилин — кровь от моей крови. Все взгляды устремились на Цзя Цзюэмина. — Глава клана Мэн выиграла Суд Предков на условиях, принятых всеми. Победа даёт ей право распоряжаться жизнью и судьбой Ван Цилина. Его бегство, — он слегка цокнул, подбирая выражение помягче, — скорее вопрос его собственной чести, а не её права. Я резко повернула голову, с трудом скрывая удивление. Ещё мгновение назад я была уверена: для него ты — самая досадная помеха из всех, а я — всего лишь довесок к ней. Но он встал на мою сторону. Не ради меня — это точно. О том, что он мог бы защищать меня из-за какой-то там братской преданности тому, кого поклялся уничтожить, даже речи не шло. Скорее, его дёрнуло от того, что кто-то посмел указывать, кому и что здесь решать. Особенно если этот кто-то — новый союзник, который ещё не доказал, что не создаст ему лишних проблем. Ведь проблем у Динхай-цзюня и без того хватало. Один за другим главы кланов и их адепты склонили головы. Цзя Цзюэмин коротко кивнул, принимая их смирение как должное, а затем метнул взгляд в мою сторону. Недовольно фыркнув, я закатила глаза. Я не собиралась благодарить его. В этом мире никто ничего не даёт просто так. Если он встал на мою сторону сегодня, значит, возьмёт своё, когда придёт время. И, скорее всего, мне это не понравится. *** Пир после ритуала в храме продолжался, пока последние лучи солнца не исчезли за горизонтом. Сколько бутылок местного вина успел осушить Цзя Цзюэмин к этому моменту, оставалось для меня загадкой: счёт я потеряла после того, как слуги пришли убрать лишнее со стола в третий или четвёртый раз. Напряжение внутри постепенно нарастало весь вечер, как при виде подкрадывающегося хищника в зарослях. В какой-то момент я даже потеряла аппетит и, зная, что ждёт меня по окончании торжества, всерьёз задумывалась о том, чтобы не дать этому случиться. Я не собиралась смотреть в потолок и думать о сутрах. Нет. Если бы меня стошнило, я смогла бы откупиться плохим самочувствием, и, скорее всего, меня бы оставили в покое. Но довести себя до этого никак не получалось. Уж слишком крепкий у меня желудок. Единственное, чего я добилась, — это вызвать подозрения у пожилой служанки, которая меня сопровождала. — Примите это, госпожа, — сказала она, протягивая мне бутылёк по дороге в покои, уже после пира. — Вам нельзя захворать до конца свадьбы. От одного этого запаха меня чуть по-настоящему не стошнило. Казалось, будто среди ингредиентов замешалось что-то, что уже вступило в стадию разложения. Прикрывая нос рукавом, я вернула ей бутылёк. — Спасибо, — выдавила я с натянутой вежливостью. — Мне намного лучше. Она привела меня в глубину внутреннего двора, где располагалась комната, бережно прикрытая снаружи ивой. Внутри было прохладно. Тяжёлые шёлковые занавеси цвета тёмной киновари ниспадали с потолочных балок, приглушая свет масляных ламп. Пол был устлан коврами с вышитыми облаками и громовыми узорами — знаком покровительства Неба, а в воздухе чувствовался горьковатый аромат благовоний, которыми в знатных домах отмечали ночь завершения обряда. Низкое брачное ложе стояло в центре комнаты, словно алтарь. Я провела рукой по лакированному дереву изголовья. Оно было инкрустировано золотыми и перламутровыми вставками с мотивами переплетённых фениксов. Никогда раньше мне не доводилось касаться чего-то столь дорогого. Господа Медного Сердца не бедствовали, но даже до падения Клана Лэн среди воинов-кочевников практиковался весьма аскетичный образ жизни, что уж говорить о Лунной Обители. — Его сделали столь искусно и дали столь банальное предназначение, — тихо подметила я. — Наоборот, — несколько возмутилась женщина, — на таком не стоит экономить. Дверь резко открылась, заставив меня вздрогнуть, а затем захлопнулась с глухим стуком. — Вон, — приказал Цзя Цзюэмин, даже не взглянув на служанку. Он прошёл мимо меня тяжёлыми шагами, не замедляясь, и с грохотом положил Хэйчао на стол. От одного вида меча у меня заныла рана. — Но, господин Цзя… — возмутилась служанка, сложив руки перед собой с таким обиженным видом, словно её обвинили в чём-то постыдном. — Утром проверишь, — сказал он, бросив в её сторону едкий взгляд. Динхай-цзюнь на дух не переносил, когда его заставляли повторять. Служанка поклонилась. — Я доложу Хранителю. С этими словами она бесшумно покинула нас. Цзя Цзюэмин достал чан с вином и, отпив прямо из горла, пересел на подоконник. Я перепроверила твой нож, спрятанный в рукаве. Ещё утром я успела прихватить его с собой, пока наряжавшие меня служанки были заняты лепетом о том, откуда шёлк и украшения на мне и какова их стоимость, словно что-то из всего этого могло им перепасть. Отец никогда не учил, как калечить врага, но однажды я уже видела, как на праздник закалывали коз. Главное было оказаться совсем близко — а там мне не составит труда найти нужную артерию. Оставалось только решить, хочу ли я, чтобы его смерть была медленной или быстрой. Показать себя всю — столь уязвимую и безоружную — кому-то, кто ждал лишь возможности обладать моей плотью, как обладают вещью, вызывало у меня физическое отвращение, от которого все праздничные блюда во мне были готовы вырваться наружу. Я боялась не тела и не прикосновения и могла выдержать боль или стыд, но не равнодушный взгляд человека, которому всё равно, что он только что отнял. Между нами повисла тишина, прерываемая только его глотками. Я дышала медленно, мысленно повторяя сутры, рассыпавшиеся в ритме учащённого сердцебиения. Так продолжалось какое-то время, но вскоре я не выдержала и твёрдо сказала: — Ты же видел мои волосы. На мне лежит проклятие. В детстве матушка попыталась утопить меня в реке, из-за чего я оказалась на суде в царстве мёртвых. Но даже Яньло-вану пришлась не по вкусу — раз уж он вернул меня к жизни. Теперь я обречена скитаться по земле, не имея в себе ничего живого. Цзя Цзюэмин выдохнул, словно я поведала самую нелепую басню на свете, и сделал ещё глоток. — Не бойся, не трону, — лениво проворчал он. Я ему не поверила, хоть и не нашла в его тоне той хищной ноты, которую ждала весь вечер. — Зачем я тебе? — Ты его ищешь. Я тоже. А вместе будет быстрее. — Вот только ты хочешь его убить. Следуя уставам своего пути, жрица не могла напасть первой. Она вообще не должна была держать в руках оружие, и тем более использовать его. Но Богиня смогла бы меня простить. Я сжала рукоять кинжала. Цзя Цзюэмин повернул голову, встречаясь со мной взглядом. — В принципе, как и ты меня. Прижав чан к себе, он провёл большим пальцем по его краю — бережно, почти ласково, словно тот был тем малым, что у него осталось. Единственным другом, что не предал и не ушёл. — У каждого есть своё проклятие, барышня, — сказал он, прокашлявшись, исправляя свой привычный грубый тон. — Моё — вечно создаёт мне проблемы, от которых удирает, и оставляет одного их разгребать. А это куда противнее, чем быть отжившим мертвецом. Они хотя бы не чувствуют… Глава Цзя поморщился и громко закашлялся, прикрывая рот рукавом. — Чтоб их… — он поставил чан с вином на подоконник с оглушительным стуком и нервно распахнул окно, чуть не выбив раму. — Это что ещё за гадость? Запах брачных благовоний к этому моменту стал гуще, почти удушающим. Взгляд Цзя Цзюэмина метнулся по комнате, ища причину зловония, и остановился на мне. Я скрестила руки на груди в полном замешательстве, но, соскочив с подоконника, он промчался мимо — прямиком к чаше с благовониями, стоявшей за мной. Принюхавшись, он вновь зашёлся удушающим, хриплым кашлем. — Чёртова отрава! — рявкнул он, вытирая слезящиеся глаза тыльной стороной ладони. — Идиоты… Слуги, позаботившиеся об уюте молодоженов, напрочь позабыли, что у могущественного и грозного главы Муссонного Берега с детства горло перекрывает на мускус. «Как… кстати», — почему-то пронеслось у меня в голове. Очередной неожиданный убийца, что растворяется в воздухе, не оставив и следа. Он со злобой швырнул чашу в открытое окно — так, что бронзовая посуда звякнула, покатилась ещё несколько метров и, скорее всего, окончательно разбилась о камни во дворе. Динхай-цзюнь стоял, согнувшись, и кашель никак не отпускал. Я могла бы ударить сейчас. Но вместо этого… чертово «видеть и беречь» сработало раньше, чем я успела подумать. — Дай посмотрю, — сказала я, делая шаг ему навстречу. В практике тетушки Лэн, ведомой в врачебных делах, встречался похожий случай, когда у человека начиналось удушье, и она учила, что надо делать. Цзя Цзюэмин напрягся, и его рука протянулась к мечу, лежавшему на столе. — Стой где стоишь, — приказал он низким, властным тоном, словно раскат грома. — Думаешь, я не знаю, что у тебя спрятано в рукаве? Я замерла на месте. Прохладный ночной воздух, ворвавшийся сквозь открытое окно, начал медленно вытеснять приторную сладость благовоний, и даже мне стало легче дышать. Постепенно грудная клетка Цзя Цзюэмина вновь начала ровно вздыматься, а раскрасневшееся от кашля лицо вернуло себе привычное беспристрастие. — Думаю… — ответила я после паузы, — что если бы хотела воспользоваться моментом, ты бы уже лежал на полу в луже крови. Это было неправдой. Вернее — не до конца правдой. Я не знала, что бы сделала, если бы он продолжил кашлять и задыхаться. Меня учили: помощь людям превыше собственных убеждений, предвзятости или отвращения к человеку. Но, как иронично, она всегда приводила меня к одному и тому же капкану. — Допустим, — процедил Цзя Цзюэмин, скрепя зубами, словно вновь почувствовав хруст песка на арене и его собственной гордости. И он не мог сказать, что принесло ему больший позор: проигрыш на глазах у всех или непрошеное спасение. Когда приступ удушья ослаб, Динхай-цзюнь, вновь ухватившись за чан с вином, сполз вниз по стене, небрежно усевшись на полу. Тишина вновь повисла между нами. Если бы он просто начал действовать, мне стало бы легче и понятнее, как поступить дальше, но он продолжал держать дистанцию, словно мне назло. Интересно, это так охотятся на тварей из бездн в Молангане, долго всматриваясь, чтобы нанести один удар с точностью молнии? — Я знаю, как сильно ты его любишь, — спокойно, почти понимающе сказал он. И на этот раз мне стало не по себе. — И даже после всего, что он с тобой сделал, по-прежнему… веришь в него. Надеешься, что он вернётся. А он не вернётся. Не важно как сильно ты будешь пытаться. Он останется берегом, до которого не доплыть. Я Цзя Цзюэмин усмехнулся, прислонившись затылком к холодной стене. Его взгляд был устремлён куда-то в потолок, на тяжёлые занавесы, танцующие под нежным прикосновением ветра. — За Ван Цилином должок. Я просто хочу, чтобы ты помогла вернуть его. — Ты называешь это долгом, — сказала я, — потому что иначе пришлось бы признать, что это месть. Последние восемь лет глава Цзя вёл охоту на единственного оставшегося из рода Ван. Восемь лет — сказать это легко, но не прожить день за днём. Я была наслышана о той версии, что он жаждал расправиться с предателем, который отобрал у него престол. Но в Фаньхуа люди говорили об этом иначе: потомок Первозданного Пламени весьма красноречив и не нуждается в армии, ведь у него есть Кольцо, способное подчинить себе всех живых, заковав их оковами страха. Глава Цзя самый преданный пёс своего среднего брата, Хранителя, и охотиться на израненного, одинокого тигра дабы не дать ему и всем тем, кто верит что при Императоре жилось лучше, вернуть себе законную власть. Но вот нюанс, о котором люди часто забывали: расправа есть расправа, а брат есть брат. Война началась чтобы один бастард смог выжить, а в итоге он по прежнему должен умереть, чтобы мир обрёл покой. Тогда, можно ли утверждать, что в мире воцарила должная Дхарма? — Я тебе не враг, — сказал он тихо, сквозь зубы. Его слова прозвучали так глупо, что я не выдержала. Враг или нет — какая разница, если он уже забрал мою свободу? Он мог показать мне все свои кровоточащие раны на теле, и я бы по-прежнему не испытала к нему жалости. Резко вырвав чан из его ослабевших пальцев, я поднесла горлышко к губам и выпила остатки. Терпкое, обжигающее вино хлынуло в глотку, придавая мне решимости и заглушая мысли огнём. Я пила, не останавливаясь, пока не почувствовала, как пол под ногами качнулся. Вино оказалось отвратительным, кислым. Как он вообще мог пить эту гадость как воду? Я со злостью швырнула чан на пол. Тот жалобно откатился к стене и затих. Поразительно, что, несмотря на такое количество выпитого, он по-прежнему мог говорить внятно. В отличие от него, вино во мне быстро смешалось с его словами, с болью, с горечью этого дня и всех, что были после твоего ухода. До этого я не знала вкус рисового вина, ведь соблюдала обет. Динхай-цзюнь вдруг посмотрел на меня с той же тоской, что и я сама испытывала. Моя рука со шрамом от Хэйчао, будто чужая, поднялась к его лицу. Но едва пальцы коснулись щеки, он перехватил моё запястье — быстро, но сдержанно. По слухам, глава Цзя терпеть не мог чужих прикосновений. Однако сейчас он не отшвырнул мою руку, лишь остановил, не давая ей двигаться дальше. — Ты проиграл мне на арене, — прошептала я, глядя ему в глаза, — купил меня, как кобылу. А теперь пришёл торговаться? Думаешь, если покажешь свою... «человечность», я растаю? И тогда, словно Будда, он поднял свободную руку, показывая ладонь. Прямо посередине была бледная, как старый шрам, линия. — Мне он тоже поклялся, что снимет это проклятое Кольцо. Как думаешь, он помнит о том, какие обещания раздаёт всем подряд? Нет, это не правда. Это он. Он виноват, что ты ушёл. Что теперь я в красном. Мы оба. Не долги, не Хранитель, не другие кланы, нет, нет. Сопротивляясь хватке, я сжала пальцы на его скуле, царапая кожу ногтями. Больше всего я хотела сделать ему больно. Хотела, чтобы ему было хуже, намного хуже чем мне. Чтобы в итоге он не увидел моих слёз. — Ван Цилин — наш общий источник боли, не спорю. Но это всё, что нас связывает. И этого никогда не будет достаточно, чтобы я привела его к тебе. Я не позволю найти лазейку в клятве, чтобы ты насытил свою жажду мести. Я одёрнула руку — и только тогда его пальцы разомкнулись. Пока я потирала запястье, он медленно, очень медленно поднялся и, опираясь ладонью о стену, прошёл к столу, где лежал Хэйчао. Взял его. Я увидела, как его кулаки сжались с такой силой, что побелели костяшки. Вот он, тот долгожданный момент. Сейчас он обнажит клинок. Бросится на меня. И тогда я смогу защищаться. Смогу наконец вонзить нож туда, куда целилась весь вечер. И никто не назовёт это убийством — только самообороной. Но Хэйчао не вышел из ножен. Глава Цзя просто повесил его обратно на пояс. Дверь за его спиной захлопнулась с таким грохотом, что пламя в масляных лампах дрогнуло и погасло.