Shangri-La

«Можно притворяться сколько угодно — но тень всегда ложится туда, куда смотрит сердце…»   — Да, Председатель, я вернулся. Председатель приподнял бровь, и в его улыбке промелькнуло удовлетворение. — Я же говорил тебе называть меня отец. Мгновение тишины — тонкое, как лезвие. В глазах Намджуна ничего не изменилось. — Конечно, отец. Слово прозвучало ровно, подчёркнуто смиренно — настолько, что никто и не заметил, как оно упало тяжело внутри самого Намджуна, словно камень на дно. Председатель слегка кивнул, довольный. — Твоя невеста выбрала свадебное платье. Намджун перевёл взгляд на Элис. И это движение — едва заметное, мягкое, будто он смотрел на хрупкую вазу — было сыграно совершеннее любой репетиции. — Дорогая, — мягко, почти нежно, — оно красивое? Элис улыбнулась — губами, не глазами. Но улыбка была идеальной, как будто нарисованной. — Самое красивое, дорогой. Между ними проскользнула секунда — короткая, напряжённая. Они оба играли одну и ту же роль, оба держали маски так крепко, что пальцы немели. — Я не сомневался в твоём вкусе, — тихо сказал Намджун. — Оно должно быть прекрасно… как ты. На лице Элис дрогнула тень — фантом боли, который никто не заметил. Кроме одного человека. Чонгук. Он стоял чуть позади, в полутени, и его дыхание сорвалось на половине вдоха. “Как? Почему он так смотрит на неё… Почему так говорит?..” Грудь сжала тупая боль — не ревность даже, а ломота внутри, будто там что-то треснуло и продолжало трескаться медленно, мучительно. Председатель довольно потер руки. — Как замечательно, что вы образумились. Это будет прекрасный союз. Намджун снова поклонился — размеренно, бесстрастно. Но под спокойной гладью его взгляд чуть дрогнул — раз, на долю секунды — и никто, кроме Элис, этого не заметил.Они оба сдерживали дыхание. Оба горели внутри. Оба молчали. — Конечно, отец, — произнёс Намджун. — Ведь долг превыше всего. И моё слово нерушимо. Элис чуть опустила ресницы — чтобы скрыть то, что сверкнуло в её глазах: решимость, страх, гнев… и ещё что-то, отдалённо похожее на надежду. Чонгук стоял неподвижно, как тень. Его сердце билось так громко, что казалось — сейчас кто-то услышит. “Намджун… почему ты так говоришь? Почему смотришь так, будто меня нет?” Но лишь Намджун чувствовал, как внутри у него всё кричит. “Чонгук… держись. Я всё исправлю.” И никто — ни Председатель, ни Чимин — не увидел, как в этой комнате рождалась тихая, опасная буря.

***

  Чонгук стоял в стороне, словно случайный свидетель чужой жизни, и смотрел на них — на Намджуна, ровного и спокойного; на Элис, застывшую с идеальной улыбкой. Внутри всё дрогнуло. Сначала тихо. Потом сильнее. Он почувствовал, как будто земля под ним чуть сдвинулась. Горло сжало, глаза предательски наполнились. И, прежде чем кто-то успел рассмотреть его лицо, Чонгук резко отвернулся и почти бегом направился к лестнице. Тени коридора сомкнулись вокруг него. Сквозняк распахнул длинную портьеру, словно пытаясь удержать его… но Чонгук только ускорил шаг. Позади тихо, почти неслышно, хмыкнул Чимин. На его губах появилась тонкая, довольная улыбка — тень злорадства, которое он даже не пытался скрыть. Элис что-то сказала отцу. Председатель что-то ответил. Намджун стоял неподвижно. Но Чонгук этого уже не слышал. Он влетел в свою комнату, захлопнул дверь и замер посреди тишины. Комната была чужой, слишком чистой, слишком белой. Ни одной вещи, которая принадлежала бы ему.Как будто и он сам — не человек, а временная деталь на чужой шахматной доске. Чонгук сел на край кровати, наклонился вперёд, прижал ладони к лицу. И только тогда позволил себе то, что держал внутри весь этот день. — Намджун… — голос сорвался, почти беззвучный. — За что ты так со мной? Он сжал пальцы, будто хотел удержать сердце, которое так невыносимо болело. Перед глазами всплыли слова, сказанные Намджуном Председателю: «…и моё слово нерушимо.» И они звучали сейчас как приговор. Чонгук вскинул голову, всматриваясь в потолок, будто там мог быть ответ. — Ты ведь и мне обещал… — слова выходили рваными, дрожащими. — Обещал, что никогда не причинишь мне боль. — Почему… почему мне так больно? Я не хочу этого, не хочу! Он закрыл лицо ладонями, но слёзы продолжают стекать по запястьям. — Намджун… — один единственный всхлип. — Я… ненавижу тебя. В его голосе звучала только любовь, разорванная пополам. И эта любовь болит так, будто ломает кости изнутри.  

***

  Комната Элис встретила её глухой, вязкой тишиной — такой, что казалось, она впиталась в стены за годы притворства. Элис закрыла дверь медленно, будто резкое движение могло сорвать с неё маску послушной дочери, которую она держала весь день. Она подошла к зеркалу, где тёплый свет лампы мягко подсвечивал её уставшее лицо. Села, взяла ватный диск и провела им по щеке. Вместе с тонким слоем макияжа исчезла и хрупкая улыбка, которую она показывала отцу и всем остальным. Глаза мгновенно наполнились слезами — тихими, дрожащими, словно они просто вспомнили, что умеют плакать. — Дорогой… — прошептала она, не пытаясь скрыть дрожь. — Я скоро отправлюсь к тебе. Дождись меня… прошу. Она опустила голову, уткнувшись лбом в ладони. Плечи её дрогнули, и маска рухнула окончательно. Неслышимое рыдание прорезало комнату и тут же растворилось в воздухе — будто сам дом хранил её секрет. Внутри Элис горел огонь — тихий, упругий, упрямый. Огонь, который заставлял жить ради любви, даже когда весь мир требовал обратного.  

***

  В это время, в другом крыле огромного дома, Намджун вошёл в свою комнату. Он не включил свет, не сделал ни шага дальше. Просто прислонился спиной к двери — тяжело, так, будто именно она удерживала его от падения. Воздух в комнате пах металлом, кровью и чем-то ещё — тоской, слишком давно живущей внутри него. Он сжал кулаки так сильно, что костяшки побелели. Медленно вдохнул и выдохнул, пытаясь удержать себя внутри собственного тела. — Чонгук… — его голос прозвучал глухо, сорвано, будто слова царапали горло. — Прости за эту боль. Он закрыл глаза. Перед ним возникло не темнота — а лицо Чонгука, его влажные ресницы, его дрожащий голос. Всё, что сейчас кололо сильнее любых ударов. — Мне… невыносимо, — прошептал он, как будто признавался в грехе. — Но потерпи. Ещё немного. Он знал: эти слова никогда не дойдут до адресата. Но всё равно сказал. Пауза легла между его сердечными ударами, долгая и хрупкая, как шаг по краю пропасти. — Я освобожу тебя, — произнёс он, уже почти без голоса. — Даже если это будет стоить мне жизни. Он опустил голову, коснулся лбом холодной поверхности двери. Стоял так долго — будто через дерево мог почувствовать, что где-то там, всего в нескольких коридорах, один человек плакал так же тихо, как он сам.  

***

  Намджун варварски тихо открыл дверь — тишина внутри была почти живая, будто сама дышала рядом с телом Чонгука. Лунный свет упал на кровать, очертив мягкий контур спящего — расслабленного, тёплого, уязвимого так, что сердце Намджуна болезненно сжалось. Он подошёл медленно — как к святыне, которую боится разрушить одним жестом. Присел на край, пальцами едва коснулся открытой кожи плеча. Она была горячей, будто хранила его в себе. Чонгук дернулся, ресницы дрогнули. Он приоткрыл глаза. — Намджун… что ты тут делаешь? — голос сонный, слабый, почти шепот. Намджун не ответил. Он наклонился и поцеловал его — мягко, неизбежно, как будто это было единственное, что ещё держало его живым. Поцелуй был долгим, тягучим, насыщенным той тоской, что копилась в нём долгие дни. Чонгук оттолкнул его ладонями, запутавшись в дыхании. — Нельзя… нас услышат… Намджун закрыл его руки в своих, прижал к матрасу, наклонился к самому уху. — Мне всё равно, — прошептал он. — Я скучаю. Слова дрогнули на коже, как поцелуй. И, прежде чем Чонгук успел что-то ответить, Намджун снова коснулся его губ — глубже, требовательнее, с той жадностью, которую невозможно было скрывать. Он медленно скользнул поцелуями вниз — к линии подбородка, к шее. Губы нашли пульс, жар. Чонгук выдохнул прерывисто, пальцы сами сжались в простыне. Намджун двигался ниже — неторопливо, тщательно, как будто изучал каждую реакцию, каждый изгиб его тела. Когда он коснулся губами груди, лёгкое прикосновение стало огнём. Не сдерживаясь, впился зубами в его грудь, покусывая и посасывая соски. Он чувствовал, как они набухают от каждого укуса. — Ах… — вырвалось у Чонгука, негромко, но отчётливо. Его спина выгнулась сама, будто тело жило отдельной жизнью, откликаясь на каждую теплоту губ. Намджун прижал его бедром, удерживая, чтобы тот не изворачивался. Прильнул своей рукой между бедер, нежно водя и раздвигая то самое желанно куда хотел погрузиться. — Давно у нас этого не было, тебя нужно подготовить — Намджун… — выдох дрогнул, сорвался. — Нежнее… пожалуйста… Намджун поднял голову. Взгляд — почти тёмный, затуманенный желанием и болью одновременно. Он провёл ладонью по его щеке — мягко, почти благоговейно — и вновь наклонился, чтобы коснуться губами того места, где кожа была особенно чувствительной. Но уже медленнее. Теплее. Чуть дрожа, как от сдерживаемого чувства, которое слишком велико, чтобы поместиться в одном человеке. Чонгук тихо застонал — больше от нежности, чем от страсти — и потянулся к нему, будто сам забыл, кого отталкивал секунду назад. Намджун не в силах сдерживать желание впился пульсирующей частью своего тела в опухшее, но горячее и требующее его плоти отверстие. Он будто растворялся в тепле под руками — тело отзывалось на каждое движение Чонгука так, будто всё существование сжалось в эти несколько мгновений прикосновения.Он прижал его ближе, горячее дыхание коснулось шеи. — Чонгук… — его голос стал низким, натянутым, почти вибрирующим. — Я тебя люблю. И никогда никому не отдам. Ты мой. Это прозвучало не как обещание — как клятва, вырванная из глубины груди. Чонгук вдохнул резко — словно эти слова прошили его насквозь. — Да… — прошептал он, выгибаясь к нему. — Я твой. Навсегда. Они встретились взглядом — тем самым, от которого исчезает почва под ногами. — Намджун… — голос дрожал, тёк, как расплавленный мёд. — Я тебя люблю. Что-то сорвалось в Намджуне. Глубокое, первобытное, несдерживаемое. Он наклонился и впился зубами в плечо Чонгука — не больно, но так, что кожа подалась, запомнила его. Пальцы его скользнули по спине Чонгука, оставляя дрожь. Движение было отчаянно-инстинктивным, таким, каким бывает только в снах, где чувства сильнее реальности. Чонгук резко выдохнул, почти задохнулся от нахлынувшего. — Ах… — он зажал рот ладонью, словно боялся, что звук вырвется слишком громко. Тело дрожало под ним, будто от переполненной энергии, от накатывающей волны, которая не знала, где ей остановиться. — Намджун… мне… так… хорошо… — слова рвались обрывками. Он закинул голову назад, словно не мог выдержать собственных ощущений. — Я… я… не могу… ещё немного — и я… — Чонгук… — выдох Намджуна стал хриплым, горячим, почти сорванным. Он чувствовал, как дрожь проходит по телу Чонгука, видел, как губы ищут воздух, как пальцы цепляются, как будто пытаясь удержаться в его руках, будто только там был убежище. — Намджун… — повторил Чонгук так, будто этим именем пытался удержать реальность. Их дыхания смешались — обрывистые, горячие, слишком громкие для ночи. Тело под ним трепетало, изгибалось, будто пытаясь найти спасение в каждом касании. И — в самый накатывающий, самый яркий миг — когда мир сузился до двух голосов, двух тел и двух имён, зовущих друг друга… сон разорвался.  

***

  Он вырвался из сна так, будто кто-то резко перерезал золотую нить, удерживающую его там. Грудь вздымалась тяжело, горячее дыхание выбивалось наружу, словно он действительно только что держал Чонгука в руках. Несколько мгновений он лежал неподвижно, осознавая, что вокруг не тёплая кожа, не вздрагивающее тело — а тёмная, чужая, холодная комната. Стены будто давили. Пот застыл на висках. Пульс бился в горле — громко, почти болезненно. Намджун медленно открыл глаза. В потолке отражалась луна — бледная, далекая. Тишина была слишком громкой, слишком пустой. Он провёл рукой по лицу. Пальцы дрожали. — Даже мои сны… только о тебе, — прошептал он, голос сорвался почти на шёпот. В груди что-то сжалось — резкое, тянущее, как будто сердце перетянули ремнём. Намджун медленно сел на постели. Спина прямая, взгляд твёрдый, дыхание ровняется — слой за слоем, словно он надевает на себя броню. — Пора действовать, — произнёс он тихо, но эти слова прозвучали как клятва. Он спустил ноги на пол. И в этот момент его лицо стало каменным, решительным — как у человека, который давно сделал выбор. И теперь готов заплатить за него любую цену.