Шепот Древа Душ

      Тсу'тей замер, его губы в сантиметре от самой сокровенной её части, его дыхание обжигало её влажную кожу. Жёлтые глаза поднялись, чтобы встретить её взгляд, полный немого вопроса, обещания и ожидания. Всё её тело напряглось в предвкушении, сердце колотилось так громко, что, казалось, заглушало даже гул Эйвы. Цу’тей видел, как дрожит её нижняя губа, как расширяются её зрачки, поглощая весь свет ночи. Он медленно, намеренно медленно, провёл кончиком носа по нежной внутренней поверхности её бедра, чувствуя, как её мышцы непроизвольно сжимаются. В тишине, наступившей после бури, было слышно только их тяжёлое дыхание. Цу'тей медленно поднял голову. Его жёлтые глаза смотрели в её мутные, потерянные.       — Теперь, — прошептал он, и в его голосе вновь появилась та мелодичная, хищная нота, — Эйва поёт твою песню и она только началась.       Его руки скользнули по её телу, изучая хрупкую девушку: рёбра под тонкой кожей, изгиб талии, малый, упругий живот. Он нашел грудь, тяжёлую и чувствительную, охватил её ладонью целиком, его большой палец прошёлся по соску, который затвердел под его прикосновением. Боль, острая и сладкая, пронзила её, и её бёдра сами собой дёрнулись навстречу ему, принимая его ещё глубже.       Его взгляд скользнул вниз, к их соединённым телам, а затем снова к её лицу, и в нём вспыхнул новый, знакомый голод. Его член,твёрдый и чувствительный внутри неё, слабо пульсировал. Он медленно, намеренно, двинул бёдрами, всего на сантиметр, проверяя отклик. Движение было не толчком, а обещанием — медленным, неумолимым скольжением, которое вытянуло у неё из груди долгий, дрожащий вздох. Боль ушла, растворившись в странной, густой тяжести, заполнившей всё её нутро. Тсу'тей не сводил с неё глаз, читая каждый её микродвижение, каждый проблеск в её расширенных зрачках.       Он толкнулся снова. Уже не с церемонной медлительностью, а с нарастающим, хищным темпом. Который подчинялся не разуму, но древнему ритму крови и корней. Каждый вход был утверждением, каждый уход — прелюдией к следующему, более глубокому проникновению. Элиза стонала, низко и непрерывно, и каждый её стон он ловил ртом, поглощал, как будто подпитывался её голосом.       Он слушал ее стоны, чувствовал судорожных сокращениях её внутренних мышц, сжимавших его с каждой новой волной накатывающего на неё удовольствия. Он чувствовал, как она приближается к краю, её тело трепетало, как тетива перед выстрелом.       Внутри неё всё перевернулось, сжалось, закрутилось в тугой, раскалённый узел. Мир сузился до точки трения, до жара его кожи, до навязчивого шепота его дыхания в её волосах. Волна поднялась из самой бездны её существа, медленная, неизбежная, сметающая всё на своём пути. Она не могла дышать. Не могла думать.       И тогда он позволил ей пасть. Его член, будто почувствовав её капитуляцию, вошёл в неё последний раз с такой силой, что её сознание на миг отключилось, выдав чистый, белый свет вместо мира.       Конвульсии сотрясали её, волна за волной, каждая сильнее предыдущей, выжимая из её горла беззвучные крики. Она чувствовала, как он разбухает внутри, как его собственное тело напряглось в последнем, мощном рывке, и его рев смешался с тихим, разбитым всхлипом, который вырвался у неё. Горячая пульсация, затопившая её глубины, стала последней каплей, продлив её спазмы до невыносимого, почти болезненного экстаза.       Они рухнули вместе на мох, он, всё ещё прикрывая её своим телом, его грудь тяжело вздымалась у неё за спиной. Он не отпускал её, оставаясь внутри, как будто сама эта связь теперь была нерушимой. Его хвост, наконец, расслабился и легким, почти невесомым кольцом обвил её лодыжку.       Тишина была оглушительной. Даже лес затаил дыхание. Элиза чувствовала каждое биение его сердца через спину, каждое сокращение его мышц.       Тсу'тей медленно приподнялся на локте. Он посмотрел на светящийся мох вокруг — узоры на нём изменились, переплелись в новый, более сложный и прекрасный орнамент, центром которого были их тела. Он снова коснулся её плеча, и на этот раз его прикосновение было однозначно нежным. Тсу'тей не дал ей передышки. Его бёдра снова двинулись, глубже, сильнее, выжимая из неё стон, который разорвал тишину леса. Элиза вцепилась в его плечи, её ногти впились в синюю кожу, оставляя на ней бледные следы. Она чувствовала, как его член внутри неё снова наполняется, становится ещё больше, ещё горячее, будто сама Эйва подпитывала его желание.       — Ты думала, это конец? — его голос звучал как гортанный шёпот, смешанный с рычанием. — Это только начало, Ма'Эли.       Он вышел почти полностью, оставив лишь кончик, а затем одним резким толчком вогнал обратно. Элиза взвыла, её тело выгнулось, но теперь боль была сладкой, желанной. Она уже не могла сопротивляться — её кровь пела, её плоть горела, а разум растворился в первобытном инстинкте.       Тсу'тей не сбавлял темпа. Его движения стали резче, дикарски, безжалостнее. Каждый толчок заставлял её вздрагивать, каждый уход — стонать от пустоты. Он знал, как довести её до края, как заставить её тело трепетать в его руках. Его пальцы впились в её бёдра, оставляя синяки, его хвост туже обвил её ногу, словно боялся, что она попытается сбежать. Она встретила его следующий толчок, подняв таз навстречу, и он зарычал от удовольствия.       — Да… вот так…       Он наклонился, его губы обхватили её сосок, зубы сжали нежно, но достаточно, чтобы заставить её вскрикнуть. Волна тепла прокатилась по её животу, сжимаясь внизу, и она почувствовала, как внутри неё что-то закипает — горячее, неудержимое.       — Я… я не могу… — её голос сорвался, превратившись в прерывистый стон.       Тсу'тей поднял голову, его глаза пылали в темноте.       — Можешь.       И он ударил в неё с новой силой.       Элиза закричала, её тело напряглось, ноги сомкнулись вокруг его бёдер, пальцы вцепились в его дреды. Внутри неё всё сжалось, сжалось так сильно, что он застонал, его движения стали резкими, почти отчаянными.       — Кончай, Ма-Эли — его голос был хриплым, полным животной жажды. — Дай мне это…       И она не смогла сопротивляться.