Танец в стеклянной клетке

В "Небесном дворце" пахло дорогим парфюмом, коньяком и деньгами — приторно, навязчиво, как в отеле, где пытаются скрыть запах плесени за освежителем воздуха. Се Лянь давно перестал замечать эту смесь. Нюх притупился за восемь лет. Или просто он сам стал частью декораций - такой же дорогой и бесполезной. Вот и сейчас он стоял в лифте, поднимаясь в свои личные апартаменты — или, точнее, в ту роскошную клетку на верхнем этаже, которую ему выделил Цзюнь У. На нем все еще был вечерний костюм: брюки из черного шелка, обтягивающие бедра, и свободная рубашка из серого шифона, расстегнутая почти до пояса. На шее остались следы от слишком цепких пальцев одного из клиентов, пьяного наследника одного из завода. Клиент хотел большего, чем дозволяли правила. Се Лянь сумел отвернуться, изящно выскользнуть, сохранив улыбку, но Цзюнь У видел. Видел этот миг слабости, эту микроскопическую попытку отстраниться. Лифт мягко остановился, двери разъехались беззвучно. В коридоре царила мертвая тишина, лишь приглушенно гудела вентиляция. Его собственные шаги по персидскому ковру были беззвучны. Дверь в кабинет была приоткрыта. Ленточка мягкого желтого света падала в темный коридор. Он не стучал. Цзюнь У ненавидел, когда именно он стучал. — Заходи, СяньЛэ. Жду. Голос был спокоен, почти ласков. От этого по спине у Се Ляня пробежал холодный, липкий мурашек. Он вошел, закрыв дверь за собой. Кабинет был выдержан в стиле модерн: темное дерево, стальные детали, одна стена сплошное панорамное окно с видом на ночной город, усыпанный огнями, как драгоценностями. Цзюнь У стоял у окна, спиной к нему, в идеально сидящем темно-бордовом халате. В руке он держал бокал с коньяком. — Вечер провалился, — констатировал Цзюнь У, не оборачиваясь. — Господин Лю остался недоволен. Говорит, ты холоден, как рыба. Что он хотел купить — произведение искусства, а не ледышку. Се Лянь молчал. Что можно было ответить? Извиниться? Пообещать стараться? Все это уже было, миллион раз. Цзюнь У наконец повернулся. Красивое лицо — слишком правильное, будто нарисованное по линейке. Такие лица бывают у дикторов новостей или у мошенников, которым люди доверяют просто потому, что "не может же такой человек врать". Он подошел к массивному письменному столу, поставил бокал и провел пальцем по сенсорной панели, встроенной в столешницу. — Ты забываешь, кто ты, СяньЛэ. Забываешь, откуда ты пришел. И куда вернешься, если я перестану держать тебя здесь, на этой высоте. На стене напротив зажегся огромный экран. Сначала — снег, помехи. Потом картинка проступила. Качество ужасное, зернистое, цвета выцветшие. Но Се Лянь узнал это место с первого кадра. Узкий, грязный зальчик, линолеум на полу в трещинах, неоновая вывеска «Лотос» моргала розовым где-то сбоку. Это был «Лотос», тот самый подпольный бар на окраине, где он оказался после того, как рухнул его мир. После смерти родителей, после долгов, после отчаяния. На экране — он сам. На несколько лет моложе. Лицо болезненно худое, глаза огромные, в них читался животный, неприкрытый страх. На нем была какая-то жалкая, блестящая майка и обтягивающие штаны. Он пытался улыбаться пожилому, толстому мужчине в костюме, который сидел за столиком. Мужчина что-то говорил, его рука скользнула по бедру юноши. Се Лянь-на-экране отпрянул. И тут началось. Руки, хватающие его. Попытка вырваться. Гримаса отвращения и ужаса на молодом лице. Толчок. Он падает на стол, опрокидывает бутылки. Блеснула тяжелая хрустальная пепельница в форме лотоса безвкусный шик того заведения. Отчаяние придало сил. Он схватил ее. Удар. Звука не было, только немое кино его падения. Но Се Лянь помнил тот глухой, влажный звук. Помнил, как тело мужчины обмякло. Как кровь, темная и густая в тусклом свете, разлилась по линолеуму. На экране он замер, дрожа, с пепельницей в руке. Потом камера, видимо скрытая, дрогнула, и в кадр вошел другой человек. Молодой, уверенный, в дорогом пальто, которое выглядело тут чужеродным артефактом. Цзюнь У. Он не смотрел на тело. Он смотрел на дрожащего, замершего в ужасе юношу. Его губы шевельнулись (без звука, но Се Лянь знал, что он сказал: «Брось. Иди сюда»). Потом он обернулся, отдал какие-то распоряжения появившимся в кадре теням. Те принялись убирать. Картинка замерла на крупном плане: лицо Цзюнь У, спокойное, деловое, и в отражении на стеклянной двери бледное, искаженное гримасой немого крика лицо самого Се Ляня. Экран погас. В кабинете воцарилась тишина, которую резало лишь тихое шипение климатической системы. Цзюнь У подошел к нему вплотную. От него пахло дорогим коньяком и сандаловым деревом. Он взял Се Ляня за подбородок, заставив поднять голову. — Видишь? — его голос был сладким ядом. — Я — твой единственный свидетель. Единственный, кто знает всю правду. Не ту сказку о самозащите, которую приняли бы в суде, а правду. Правду о том, как ты размозжил голову человеку в приступе… паники. Я — твой единственный соучастник. Он провел большим пальцем по мокрой от слез щеке Се Ляня и поцеловал в уголки губ. Жест казался почти нежным,но таким ложным... — Мы с тобой — одно целое, СяньЛэ. Связаны навсегда. Ты — мой самый красивый, самая дорогая ошибка. Моя вина. Мое творение. Из грязи, крови и этого страха в твоих глазах… я тебя вылепил. И ты будешь помнить об этом каждый раз, когда захочешь от меня отвернуться. Се Лянь не рыдал. Слезы текли по его лицу молча, без судорог, без звука. Се Лянь не всхлипывал. Слезы просто текли сами — предательски, против воли, будто тело решило выплакать все, что душа уже не могла переварить. В груди было пусто. Даже для отчаяния не осталось места. Холодная, тяжелая, как каменное дно самого глубокого колодца. Цзюнь У удовлетворенно вздохнул, словно вдыхая аромат этих слез. — Хорошо. Теперь можешь идти. Отдохни. Завтра новый день, новые клиенты. И помни — я всегда смотрю. Се Лянь развернулся и вышел. В коридоре он остановился, прислонившись лбом к холодному стеклу панорамного окна. Внизу кипела жизнь, незнакомых ему людей в незнакомых ему машинах. А он был здесь, в своей золотой башне, навеки прикованный к своему палачу или создателю взглядом с того зернистого экрана. Где-то в городе, в своей скромной, заставленной книгами и древними свитками квартире, Мэй Няньцин отложил в сторону томик классической поэзии. Высокий, худощавый мужчина с седыми усами и пронзительным, всевидящим взглядом. Он почувствовал знакомый, острый, как игла, холодок тоски. Тоски по ученику, которого когда-то учил не танцевать для других, а летать для себя. Он посмотрел в окно, в сторону района, где сиял огнями бар «Небесный дворец». — Глупый мальчик, — тихо прошептал он в тишину комнаты. — Что они с тобой сделали? И… что ты себе позволил сделать? Он не знал подробностей. Но бывший учитель всегда чувствовал, когда его лучший ученик плачет. Даже сквозь стены, расстояния и годы.