Танец в стеклянной клетке

Спал он плохо. Сон приходил обрывками, окрашенными в зернистые оттенки старого видео: розовый неон, темная лужа, лицо Цзюнь У, плывущее в темноте. Он просыпался от собственного вздрагивания, от стука сердца в ушах, и лежал, уставившись в потолок, пока за окном ночной город не начинал бледнеть, растворяясь в сером свете предрассветья. Завтрак приносили. Фрукты, йогурт, тосты — безвкусное топливо для безупречной машины. Он ел механически, ощущая каждым кусочком, как эта еда, оплаченная Цзюнь У, становится частью его плоти, еще одним звеном в цепи. Потом была тренировка. Частный спортзал в нижних этажах комплекса. Он не качал мышцы для силы, он лепил их для эстетики. Каждое повторение, каждое растяжение ради линий, которые будут выгодно облегать шелк и кожу. Инструктор, молчаливый и профессиональный, лишь иногда ворчал: «Расслабь плечи, СеЛянь. Вы выглядите… скованно». Се Лянь пытался. Но расслабиться — значило отпустить контроль. А без контроля его тело могло вспомнить что-то еще. Дрожь. Слабость. Он не мог себе этого позволить. К обеду он был уже одет для вечера: легкий макияж, скрывающий тени под глазами, волосы убраны в низкий, небрежный хвост, из которого выбивались несколько прядей. Костюм сегодня был бархатной ткани бордового цвета,брюки и шелковая рубашка с глубоким вырезом на спине. Ткань была так тонка, что угадывалось каждое движение лопаток, каждый позвонок. Он был упакован, как драгоценность в бархатном футляре. Красивый, хрупкий, готовый к показу. «Небесный дворец» просыпался к вечеру медленно, как огромный хищник. Первыми зажигались мягкие бра, освещая темное дерево и позолоту интерьеров. Запах полированного паркета смешивался с ароматом свежих орхидей в хрустальных вазах. К шести часам появлялся персонал: официанты в белых перчатках, бармены, оттачивавшие ритуал приготовления коктейлей, администраторы с планшетами в руках. Тишину сменял приглушенный гул,шорох тканей, звон бокалов, сдержанные голоса. Се Лянь занял свой привычный пост у длинной барной стойки из черного мрамора. Он не пил, просто держал в руках бокал с минеральной водой, кусочком лайма реквизит, часть образа. Его роль в первые часы была ролью декорации высшего сорта. Его присутствие намекало на возможности, которые откроются позже, за отдельные, очень большие деньги. Первые клиенты были постоянными, предсказуемыми. Пожилая госпожа Чжан, владелица сети ювелирных, приходила не для флирта, а для разговора. Она садилась рядом, заказывала чай, и часами могла говорить о своем непутевом сыне, о неверном муже, о бремени богатства. Се Лянь слушал. Кивал. Иногда вставлял одно-два нейтральных, утешительных слова. Его оплачивали не за советы, а за тишину, которая умела слушать. Его улыбка в эти моменты была самой настоящей — легкой, печальной, отстраненной. Он смотрел на нее и видел еще одну клетку, пусть и из чистого золота. А потом врывался Ши Цинсюань. Он появлялся, как взорвавшийся фейерверк, в облаке аромата дорогих духов и яркой ткани. Сегодня на нем был жилет из изумрудно-зеленого бархата, расшитый золотыми нитями, на голое тело, и черные, обтягивающие кожаные брюки. Его волосы были уложены в искусственный художественный беспорядок. — Лянь-Гэ! — его голос, звонкий и быстрый, разрезал томную атмосферу бара. — Ты опять тут впадаешь в медитацию? Скучно же! Он бесцеремонно плюхнулся на соседний барный стул, заказал у бармена что-то ярко-синее и шипучее. Его глаза, подведенные тонкой стрелкой, бегали по залу, выискивая, оценивая, вычисляя. — Смотри, — он наклонился к Се Ляню, понизив голос до драматического шепота, который все равно был слышен за три стула. — Вон тот, у окна, в сером костюме. Новый. Говорят, из Шанхая. И смотрит он, между прочим, прямо на тебя. Хм, вкус у него неплохой, но вид напряженный. Деньги, наверное, грязные. Или совесть. Се Лянь лишь слегка повернул голову, скользнув взглядом по указанному мужчине. Да, смотрел. Голодным, оценивающим взглядом. Он почувствовал знакомую тяжесть в желудке. — Оставь его, Цинсюань, — тихо сказал он. — Что? Да это же потенциальный золотой дождь! — Ши Цинсюань отхлебнул своего коктейля, поморщился. — Ой, сладко. Ладно, не буду. Хотя… — его болтовня на секунду прервалась. Взгляд, только что искрящийся азартом, вдруг потускнел, стал бегающим, тревожным. Он обвел зал снова, но теперь не как охотник, а как загнанный зверь, ищущий укрытия. — Слушай, а тот… который в прошлый четверг, помнишь? Тот, что все время смеялся слишком громко? Он сегодня будет? Се Лянь покачал головой. Он помнил того клиента. Руки, которые слишком много «случайно» касались. Дыхание с перегаром. Ши Цинсюань отшучивался тогда, но его смех звучал натянуто, как треснувшая струна. — Нет, — ответил Се Лянь. — Не в списке. Ши Цинсюань выдохнул, и его плечи на мгновение обвисли. Но тут же он снова встряхнулся, улыбка вернулась на лицо, еще более широкая и неестественная. — Фух, ну и слава Будде! А то я уж думал… Ладно, ничего! Сегодня будет весело! Обязательно! Я чувствую! Он говорил, говорил без умолку о новой песне, о сплетне, услышанной от массажистки, о дурацком сне. Этот поток слов был его броней, его щитом от тишины, в которой могли просочиться другие мысли. Се Лянь слушал его, этот водопад пустой болтовни, и думал: «Как же тебе повезло». Мысль была горькой, как полынь. Но в ней была странная, исковерканная нежность. Ши Цинсюань боялся, был в долгах, был запуган. Но у него был выбор. Грубый, опасный, неприятный выбор сбежать, наврать, отказаться, попытаться выкрутиться. Он мог бояться последствий, но сами последствия не были высечены в камне и в зернистом видео. Он был птицей в клетке с открытой, но страшной дверцей. А Се Лянь был птицей, чьи крылья были аккуратно, навсегда переломлены и скрыты под золотым оперением. Ему не нужно было бояться выбора. Его просто не существовало. — Мне пора, — перебил он наконец монолог Ши Цинсюаня, увидев, как к нему направляется администратор с тем самым «венчурным капиталистом» из Шанхая. — Удачи тебе сегодня. — А? А, да, конечно! — Ши Цинсюань махнул рукой, и в его глазах на миг мелькнуло что-то похожее на понимание и жалость, но он быстро отогнал это прочь. — И тебе! Заработай кучу денег, а потом угостишь меня уткой по-пекински в том месте, о котором я мечтаю! Се Лянь кивнул, снялся с барного стула. Его движения были плавными, лишенными суеты. Он направился навстречу клиенту, и уже через три шага его лицо обрело то самое выражение — вежливой, отстраненной открытости. Улыбка замерзла на месте, красивая и безжизненная. Он был готов. Пустая, красивая оболочка. Идеально выполненная работа.