Танец в стеклянной клетке

Рассвет застал Ши Цинсюаня не в его скромной комнатке, а на холодном, бетонном полу подсобки «Небесного дворца». Он не спал. Сидел, прислонившись к стене, обхватив колени руками, в том же синем, переливающемся под лампами дневного света, костюме. Лазурная краска на торсе уже облупилась, смешавшись с потом и пылью, оставляя грязные разводы. Он смотрел в одну точку, и его обычная, болтливая маска была снята. Оставалось лишь измождённое, юное лицо с огромными, полными страха глазами. Страх был его постоянным спутником. Но сегодня он был особенным. Сегодня он видел, как смотрят на Се Ляня его бывшие друзья. Видел в их глазах не просто шок, а приговор. И если они так смотрят на ЛяньГэ, сильного, красивого, несгибаемого, то что они подумают о нём, Ши Цинсюане? О болтуне, который продаёт улыбки и притворяется весёлым, чтобы не сойти с ума? Который застрял в этом аду из-за долгов, оставленных умирающим братом? Дверь в подсобку скрипнула. Ши Цинсюань вздрогнул, инстинктивно вжавшись в стену. В проёме появилась высокая, массивная фигура. Хэ Сюань. Новый главный охранник. Его лицо в сером свете утра казалось высеченным из гранита — жёсткие скулы, тяжёлый подбородок, глубоко посаженные тёмные глаза, в которых не читалось ничего, кроме вечной, тягучей усталости и какого-то застарелого раздражения на весь мир. Он был в чёрной футболке и тактических штанах, на широком ремне висели рация, дубинка и другие непонятные Ши Цинсюаню штуки. Хэ Сюань молча оценил его взглядом — смятый костюм, размазанный макияж, дрожь в плечах. Его губы чуть скривились. — Шоу кончилось. Клиентов нет. Чего тут сидишь? Мешаешься. Голос был низким, хрипловатым, как будто его редко использовали по назначению. В нём не было угрозы, только констатация факта и явное недовольство. — Я… я просто… — Ши Цинсюань попытался вскочить, но ноги подкосились. Он был выжат как лимон. — Сейчас уйду. — Не надо, — отрезал Хэ Сюань, шагнув внутрь и закрыв за собой дверь. Звук щелчка замка прозвучал гулко. — Сиди. Ты и так на ногах не стоишь. Опять напьёшься где-нибудь и упадёшь под машину. Мне потом отчёты писать. Он подошёл к небольшому холодильнику, стоявшему в углу, достал бутылку воды и, не глядя, швырнул её Ши Цинсюаню. Тот поймал на автомате. — Пей. И умойся. На тебя смотреть противно. Ши Цинсюань, оглушённый этой грубостью, которая, однако, содержала в себе странную заботу, машинально открутил крышку и сделал глоток. Холодная вода обожгла горло, но прояснила мысли. — Спасибо, — прошептал он. — Не за что, — буркнул Хэ Сюань, прислонившись к стене напротив и скрестив руки на груди. Его взгляд был тяжёлым, неотрывным. — Ты сегодня нервничал больше обычного. Из-за тех двоих? Клиентов новых? Ши Цинсюань кивнул, не решаясь сказать правду. — Они… они смотрели на ЛяньГэ как… — Как на дерьмо, — закончил за него Хэ Сюань с циничной прямотой. — Видел. Но они смотрели так не потому, что он дерьмо. А потому, что знали его раньше. Им обидно, что их золотой мальчик теперь танцует на шесте. Людям всегда обидно, когда их кумиры падают. Эгоистичная сволочь. Эта неожиданная, грубая защита Се Ляня заставила Ши Цинсюаня поднять на него глаза. — Ты… ты так о нём не думаешь? О ЛяньГэ? Хэ Сюань фыркнул. — Мне плевать, кто он был. Сейчас он — работник этого помойного ведра. Делает свою работу молча и без истерик. Это лучше, чем большинство. А ты… — он прищурился, — ты сегодня чуть не сорвал номер, когда тот толстый бизнесмен полез к тебе. Я видел. Дрожал как осиновый лист. Ши Цинсюань снова сжался. Этот момент был унизительным. Клиент, пьяный и наглый, решил, что имеет право на большее, чем позволяли правила. Ши Цинсюань застыл, парализованный страхом и отвращением, и только внезапная, железная хватка Хэ Сюаня, оттащившая клиента за локоть со словами «не мешайте артисту», спасла его. — Я… я должен был справиться сам, — выдавил он. — И что? Устроить сцену? Распугать клиентов? — Хэ Сюань покачал головой. — Твоя работа — улыбаться и вертеть задом. Моя — следить, чтобы тебе при этом не сломали хребет. Не лезь не в своё дело. В его словах снова не было доброты. Была холодная, профессиональная логика. Но для Ши Цинсюаня, который годами выживал здесь в полном одиночестве, эта логика была чем-то вроде щита. — Почему? — неожиданно спросил Ши Цинсюань, глядя прямо на него. — Почему тебе не плевать? Ты же новый. Ты от Хуа Чэна, да? Ты должен следить за порядком, а не… нянчиться со мной. Хэ Сюань замер. Его каменное лицо на мгновение исказилось какой-то сложной, мгновенно подавленной эмоцией. Он отвел взгляд, уставившись в потолок. — Долги есть? — спросил он вместо ответа, грубо и не к месту. Ши Цинсюань вздрогнул. Это была его самая больная тема. — При чём здесь… — Есть? — перебил Хэ Сюань, и в его голосе впервые прозвучала сталь. — …Да. Большие. После… после брата. Лечение было дорогое. А потом… кредиторы. — И ты здесь, чтобы их отдавать. — Да. Хэ Сюань медленно выдохнул, и его плечи, казалось, на мгновение сгорбились под невидимой тяжестью. — Глупо, — пробормотал он себе под нос. — Опасно и глупо. — Потом посмотрел на Ши Цинсюаня с новым, пронзительным вниманием. — Те самые кредиторы… они не просто звонят? Они уже приходили? Ши Цинсюань побледнел. Воспоминания о визите двух коренастых мужчин с холодными глазами, о их тихих, не оставляющих сомнений угрозах, заставили его содрогнуться. Они знали, где он работает. Знают, где живёт. — Было… пару раз, — признался он тихо. Хэ Сюань оттолкнулся от стены, и его фигура внезапно показалась ещё больше, заполняя собой всё пространство подсобки. Он подошёл вплотную и, к ужасу Ши Цинсюаня, присел на корточки перед ним. Их лица оказались на одном уровне. — Слушай сюда, — его голос стал тихим, но каждое слово врезалось в сознание, как гвоздь. — Твои долги — это твоя проблема. Но если эти ублюдки придут сюда, в мой сектор, и устроят дебош — это станет моей проблемой. А я свои проблемы решаю быстро и навсегда. Понял? Ши Цинсюань кивнул, не в силах вымолвить слово. В глазах Хэ Сюаня горело что-то опасное и абсолютно серьёзное. — Поэтому, — продолжал Хэ Сюань, — ты будешь делать так. Вечером, после смены, ты не идёшь домой один. Ты ждёшь меня у чёрного выхода. Я тебя провожу. Утром, если у тебя дневная смена, я за тобой заеду. Никаких вопросов. Никаких «спасибо, я сам». Пока я здесь, они до тебя не доберутся. А там… посмотрим. — Почему? — снова вырвалось у Ши Цинсюаня, на этот раз почти с отчаянием. — Зачем тебе это? Что ты с этого получишь? Хэ Сюань встал, отбрасывая на него длинную тень. Его лицо снова стало непроницаемым, но в глубине глаз что-то дрогнуло — старая, застарелая боль, похороненная под тоннами льда и цинизма. — Получу спокойную смену без истерик. И… — он сделал паузу, будто борясь с собой, — я когда-то дал слово. Одному человеку. Следить, чтобы с тобой ничего не случилось. Так что теперь это мой… долг. Он развернулся и вышел, оставив Ши Цинсюаня в полной прострации. «Дал слово… Одному человеку…» Сердце Ши Цинсюаня бешено заколотилось. В голове промелькнуло лицо брата. Его старшего брата, сильного, весёлого, который всегда его защищал. Брата, который ушёл на ту роковую службу и не вернулся. Официальная версия — несчастный случай. Но были шёпоты. О предательстве. О том, что его подставили. И о телохранителе, который в ту ночь… отлучился. Лёд проник в жилы Ши Цинсюаня. Он посмотрел на закрытую дверь, за которой скрылся Хэ Сюань. Этот угрюмый, грубый и с мёртвыми глазами… Неужели он…? Он не успел додумать. Дверь снова приоткрылась, и в щель просунулась рука Хэ Сюаня, держащая чистую, свёрнутую футболку и влажное полотенце. Всё было брошено ему на колени. — Приведи себя в порядок. И забудь, что я что-то говорил про долг. Просто делай, как сказано. Дверь закрылась окончательно. Ши Цинсюань сидел, сжимая в руках грубую ткань футболки. Внезапно он понял, что дрожь в теле поутихла. Её сменила странная, тревожная тяжесть — тяжесть от осознания, что за его спиной теперь стоит не просто охранник. Стоит призрак из его прошлого. Человек, который, возможно, виновен в смерти его брата. И который теперь, по какой-то извращённой логике совести или долга, решил его защищать. Он не знал, что страшнее: кредиторы снаружи или этот ледяной, молчаливый человек, приставленный к нему из самого сердца его кошмара. Но впервые за долгие годы он почувствовал не просто страх одиночества. Он почувствовал опасность, которая была направлена на него лично, и защиту, которая была столь же мрачна и необъяснима. И где-то в глубине, под всеми слоями страха и недоверия, шевельнулся крошечный, слабый росток чего-то, похожего на облегчение. Потому что быть одному — было невыносимо. А быть с врагом, который почему-то решил стать твоей тенью… это было хоть какое-то движение. Хоть какая-то перемена в этом бесконечном, неподвижном аду.