Танец в стеклянной клетке

Цзюнь У рассмеялся. Коротко, хрипло, почти истерично. Восемь лет. Восемь лет он строил свое богатство, лепил этот шедевр, держал в руках судьбы людей, как марионеток. А теперь все ниточки оборвались. Одновременно. С хирургической сука точностью. Его предали. Все. Даже Мэй Няньцин, его наставник, его создатель, его единственный союзник,даже он оказался бесполезен. Записан, пойман, сломан этим проклятым танцором, который должен был быть пустым внутри, но почему-то находил силы сражаться. «Почему? — стучало в висках. — Почему он не сломался до конца? Почему не умер от передозировки, не застрелился, не утонул в собственном отчаянии? Я дал ему все причины. Я дал ему восемь лет причин». Ответ пришел из глубины, холодный и ясный. «Потому что ты сделал его слишком сильным. Ты ковал его из стали, думая, что это свинец. Ты закалял его в огне, надеясь, что он расплавится. А он стал мечом. И теперь этот меч направлен в твое сердце». Цзюнь У закрыл глаза. — Хорошо, — сказал он вслух. — Если я проиграл — я заберу с собой самое дорогое. Он открыл ящик стола. Там, под фальшивым дном, лежал пистолет — старый, надежный, проверенный. И пачка наличных. И поддельный паспорт. Но бежать он не собирался. Он набрал номер. — Приведите мне Ши Цинсюаня. Живого. Невредимого. И тихо. Если кто-то помешает — стреляйте на поражение. --- Ши Цинсюаня взяли через час, когда он выходил из цветочного магазина с маленьким горшком орхидеи. Он не сопротивлялся. Только сжал горшок крепче и тихо, почти обреченно, спросил: — Он меня убьет? — Не спрашивай, — ответил один из похитителей, отворачиваясь. — Просто иди. Его привезли в «Небесный дворец». В апартаменты Цзюнь У. В ту самую спальню с зеркальным потолком, где столько раз ломали Се Ляня. Цзюнь У ждал его, сидя в кресле у окна. В руке бокал коньяка. Лицо спокойное, почти умиротворенное. — Садись, — сказал он, указывая на стул напротив. — Не бойся. Ты мне нужен не для этого. Ши Цинсюань сел. Его руки дрожали, но он сжимал горшок с орхидеей так, будто это был спасательный круг. — Для чего тогда? — Для разговора. — Цзюнь У сделал глоток. — Знаешь, я всегда считал тебя бесполезным. Шумным, навязчивым, пустым. Ты не умеешь молчать, не умеешь слушать, не умеешь быть красивым инструментом. Ты просто… существуешь. Потребляешь ресурсы, занимаешь место, привлекаешь внимание. Он посмотрел на орхидею. — А теперь оказывается, что именно ты стал тем звеном, которое разрушило всю цепь. Твои долги, твои связи с Хэ Сюанем, твоя дурацкая дружба с моим… бывшим имуществом. — Он усмехнулся. — Кто бы мог подумать. Ши Цинсюань молчал. Внутри него бушевала буря, но он заставлял себя дышать ровно. «Хэ Сюань придет, — думал он. — Хэ Сюань всегда приходит». — Он придет, — сказал Цзюнь У, будто прочитав его мысли. — Все придут. Ты же приманка. Лучшая приманка. Потому что ты слабый, беззащитный, и за тобой почему-то хотят приходить сильные мужчины с чувством вины. — Он поставил бокал. — Забавно, правда? Чувство вины — самый надежный крючок. Я всегда это знал. И всегда использовал. Он встал, подошел к стене, нажал на скрытую панель. Экран зажегся, показывая разделенный на квадраты видеопоток. Камеры на крыше. Камеры в холле. Камеры на всех этажах. — Сейчас я разошлю видео, — сказал Цзюнь У. — Всем. Хуа Чэну. Полиции. Се Ляню. Пусть посмотрят, как их маленький болтливый дружок сидит в клетке. Пусть подумают, успеют ли они спасти его до того, как я устану ждать. Он обернулся. — А потом мы устроим шоу. Лучшее шоу в истории «Небесного дворца». Финал, который запомнят надолго. Ши Цинсюань смотрел на экран, на свое собственное бледное, испуганное лицо, и чувствовал, как орхидея в его руках начинает увядать. --- Видео пришло в 22:17. Хэ Сюань увидел его первым — телефон завибрировал, экран зажегся, и на нем, без звука, без предупреждения, появился Ши Цинсюань. Сидящий на полу в клетке. Обхвативший колени руками. Сжимающий в пальцах сломанный стебель орхидеи. Мир рухнул. Хэ Сюань не помнил, как выбежал из своей квартиры. Не помнил, как оказался в машине, как выжал педаль газа до упора, как пролетал на красный свет, чудом не сбивая прохожих. В голове билась только одна мысль — пульсирующая, кровавая, невыносимая. «Опять. Опять не успел. Опять не спас. Опять.» В машине завибрировал телефон. Хуа Чэн. — Остановись, — голос в динамике был ледяным, командным. — Ты не поедешь туда один. — Он убьет его, — выдохнул Хэ Сюань. Голос его сорвался, превратился в хриплый, звериный шепот. — Я не могу… не могу снова… ты не понимаешь… ОН ВСЕ, ЧТО У МЕНЯ ЕСТЬ! — Я сказал — остановись. — Хуа Чэн сделал паузу. — Мы едем вместе. Я, ты, полиция. Это не твоя вина. Слышишь? Не твоя. — Моя. — Хэ Сюань сжал руль так, что пластик затрещал. — Я должен был быть с ним. Я обещал. Я ВСЕГДА ОБЕЩАЮ И НИКОГДА… — Се Лянь уже там, — перебил Хуа Чэн. — Он пробрался через черный ход. Ждет сигнала. Если ты ворвешься сейчас, Цзюнь У выстрелит. И ты потеряешь его навсегда. Тишина. Только шум мотора и биение сердца — слишком громкое, слишком быстрое, слишком живое для человека, который чувствовал себя уже наполовину мертвым. — Что мне делать? — спросил Хэ Сюань. Впервые в голосе этого сурового, несгибаемого человека прозвучала мольба. — Скажи мне, что делать, потому что я не знаю, я НИКОГДА НЕ ЗНАЮ, Я ТОЛЬКО ТЕРЯЮ, ВСЕГДА ТОЛЬКО ТЕРЯЮ… — Ждать, — ответил Хуа Чэн. — И доверять нам. Ему. Хэ Сюань закрыл глаза. Шесть лет назад он ждал, пока Ши Уду умрет. Сейчас он ждал, пока Ши Цинсюаня спасут. «Если он погибнет, — подумал Хэ Сюань. — Если он погибнет, я пойду за ним. В этот раз не опоздаю». --- Крыша «Небесного дворца» встретила их штормовым ветром. Небо налилось свинцом, тяжелым, низким, готовым рухнуть на город в любой момент. Где-то далеко, над морем, полыхали зарницы — гроза приближалась. Ветер выл, рвал одежду, бросал в лицо ледяную водяную пыль. Цзюнь У стоял у самого края, спиной к бездне. В одной руке он держал пистолет, приставленный к виску Ши Цинсюаня. В другой — микрофон, транслирующий его голос на все каналы, на все экраны, на весь город. — Добро пожаловать на финальный акт, — сказал он, глядя на Хуа Чэна, вышедшего из лифта первым. — Я ждал тебя. Ты всегда был пунктуален. Хуа Чэн остановился в десяти метрах. За его спиной, в тени вентиляционных шахт, замерли полицейские снайперы. Но Цзюнь У, казалось, не обращал на них внимания. — Отпусти его, — сказал Хуа Чэн. — Твоя война не с ним. — Моя война? — Цзюнь У усмехнулся. — У меня нет войны, Собиратель цветов. У меня есть искусство. И этот мальчик — всего лишь кисть. Он дернул Ши Цинсюаня за волосы, заставляя вскрикнуть. — Сейчас сюда придут все. Полиция. Твои псы. И мой… бывший шедевр. — Его глаза сузились. — Где Се Лянь? Я знаю, он здесь. Он всегда приходит туда, где можно героически умереть за кого-то. — Я здесь. Голос раздался с противоположной стороны крыши. Се Лянь вышел из тени, медленно, с поднятыми руками. Ветер трепал его волосы, рвал полы куртки, бросал в лицо ледяные брызги начинающегося дождя. — Отпусти его, — сказал Се Лянь. — Я пришел вместо него. Цзюнь У смотрел на него. Долго, жадно, как смотрят на ускользающую мечту. — Ты не пришел, — сказал он. — Ты приполз. Потому что я заставил. Потому что без меня ты никто, ты пустота, ты просто глыба мрамора, из которой я высек… — Рот свой закрыл.! — голос Хуа Чэна разорвал ночь, как удар грома. — Ты ничего не высекал. Ты ЛОМАЛ. Ты кромсал. Ты выдавал свою неспособность любить за право владеть. И называл это искусством. Он сделал шаг вперед. Его единственный глаз горел такой ненавистью, что даже ветер, казалось, замер. — Я знаю, что ты сделал. Не с ним — с его родителями. Твой отец заказал поджог. А ты, спустя годы, использовал эту тайну, чтобы приковать Се Ляня к себе. Ты не спасал его из «Лотоса» — ты УСТРОИЛ этот спектакль. Клиент был подставным. Удар пепельницей — спланированным. Вся его вина, весь его страх, все его рабство — это твой сценарий. Ты писал эту пьесу восемь лет. Восемь лет ты заставлял его платить за преступление, которое САМ ЖЕ И ОРГАНИЗОВАЛ! Цзюнь У дернулся, как от пощечины. — Ложь, — прошипел он. — Ты лжешь. — Спроси у Мэй Няньцина. — Хуа Чэн не сводил с него взгляда. — Твой учитель, твой наставник, твой единственный союзник. Он уже дал показания. Он предал тебя. Как и все. Как и каждый, кто когда-либо был рядом с тобой. ТЫ НИКОМУ НЕ НУЖЕН, ЦЗЮНЬ У. ТЫ ВСЕГДА БЫЛ ОДИН. И УМРЕШЬ ОДИН. Цзюнь У замер. Ветер выл, рвал одежду, бросал в лицо ледяную водяную пыль. Ши Цинсюань всхлипывал, зажмурившись, сжавшись в комок под дулом пистолета. Се Лянь стоял неподвижно, глядя на человека, который восемь лет держал его в клетке. — Это неправда, — сказал Цзюнь У. Голос его дрогнул, сломался. — Я спас его. Я дал ему жизнь. Я сделал его тем, кто он есть. БЕЗ МЕНЯ ОН БЫЛ БЫ НИКЕМ И ЗДОХ БЫ В КАКОЙ-НИБУДЬ КАНАВЕ! — Ты сделал его тенью, — ответил Хуа Чэн. — А тени не живут без света. Но он нашел другой свет. — Его голос вдруг стал тихим, почти нежным. — Не тебя. Цзюнь У посмотрел на Се Ляня. На его лицо — спокойное, почти умиротворенное. На его глаза — живые, теплые, полные. Не им. Никогда не им. — Тогда, — сказал Цзюнь У. Голос его был пустым, мертвым, как выжженная земля. — Тогда ты не достанешься никому. Раз не я,то не ты. Он резко развернул пистолет, целясь в Хуа Чэна. Время замедлилось. Се Лянь видел всё: палец Цзюнь У, ложащийся на спусковой крючок. Распахнутые глаза Хуа Чэна. И вдруг время будто остановилось. Восемь лет назад он не успел спасти родителей. Пять лет назад он не успел спасти себя. Но сейчас... сейчас он успеет. Сейчас он выберет не просто выжить, а жить ради того, кто посмотрел на него и увидел не вещь, а человека И в этот момент он понял. Всю свою жизнь он бежал. От прошлого, от боли, от себя. От любви, которую боялся признать, от надежды, которую считал предательством. Он думал, что единственный способ выжить — не чувствовать. Не привязываться. Не верить. Но сейчас, глядя на человека, который без колебаний бросился под пулю ради него, — и на того, кто собирался выстрелить снова, — Се Лянь понял, что бежать больше некуда. Он не хотел выживать. Он хотел жить. С ним. — НЕТ! Се Лянь даже не понял, что кричит. Тело рвануло вперед раньше, чем мозг успел подумать. Он просто оказался на линии огня — и в следующий миг что-то тяжелое, горячее ударило в бок, под ребра. Ноги подкосились, мокрый бетон крыши принял его, как родного. Он упал, чувствуя, как кровь заливает одежду, как холодеют руки, как мир сужается до маленького, отчаянного пятна света. — НЕТ! — крик Хуа Чэна разорвал ночь. — НЕТ, НЕТ, НЕТ, НЕТ, НЕТ! Чьи-то руки подхватили его, прижали к груди. Горячие, сильные, дрожащие. Эти руки, которые никогда не дрожали, — сейчас тряслись так, будто держали единственное сокровище, готовое рассыпаться пеплом. — Нет, не смей, не смей, ПОЖАЛУЙСТА… — Голос Хуа Чэна срывался, ломался, превращался в хриплый, животный шепот. — Стой, не умирай, пожалуйста… Я ведь еще… еще не сказал, что… Он замолчал. Прижался лицом к мокрым волосам Се Ляня. Его плечи тряслись. — ...я люблю тебя, — выдохнул Хуа Чэн куда-то в мокрые волосы, в висок, в щеку. — Только не умирай, слышишь? Я никого не любил. Думал, что не умею. А теперь ты, и если ты... если ты сейчас... Голос сорвался. Он замолчал, только прижимал Се Ляня к грубе все крепче, будто хотел спрятать под ребра, уберечь. Он целовал его лицо — мокрое от дождя и слез, холодное, бледное. Гладил по волосам трясущимися пальцами. Прижимал к груди так крепко, будто хотел вплавить в себя, спрятать под ребра, уберечь от всего мира. — Пожалуйста, — шептал он. — Пожалуйста, пожалуйста, пожалуйста… Я отдам все. Деньги, власть, империю, жизнь только не умирай,не сегодня. Только не забирай его. НЕ ЗАБИРАЙ. Я не выдержу. Я не смогу. Я НИКОГДА НИКОГО НЕ ЛЮБИЛ, А ТЕПЕРЬ ТЫ, И ТЫ НЕ СМЕЕШЬ… Он замолчал. Только всхлипывал, уткнувшись лицом в шею Се Ляня. — …не смеешь оставлять меня одного, — закончил он еле слышно. — Пожалуйста. Се Лянь почти не слышал его. Боль становилась тише, дальше, превращаясь в ровный, монотонный гул. Он чувствовал, как дождь смешивается со слезами на его лице, как чужие губы касаются его лба, век, губ. «Как странно, — подумал он. — Я никогда не видел его плачущим. А он так красиво плачет». Где-то рядом стреляли. Кричали. — ЦИНСЮАНЬ! — голос Хэ Сюаня, сорванный, отчаянный, нечеловеческий. — ЦИН-СЮ-АНЬ! Еще выстрелы. Топот ног. Чей-то приказ: «Снайпер, цель!». Сухие, короткие очереди. — ШИ ЦИНСЮАНЬ, ОТВЕТЬ МНЕ! ГДЕ ТЫ? ГДЕ… И вдруг — тишина. Только дождь и чей-то тихий, счастливый плач. — Я здесь, — голос Ши Цинсюаня, слабый, надтреснутый, но живой. — Я здесь, дурак. Я никуда не ушел. И Хэ Сюань, который никогда не плакал, — зарыдал в голос, уткнувшись лицом в плечо Ши Цинсюаня, обхватив его руками, прижимая к себе так, будто хотел защитить от всего мира. — Прости, — хрипел он. — Прости, прости, прости… Я думал, что снова… что опять не успел… что ты… — Я здесь, — повторял Ши Цинсюань, гладя его по спине дрожащими пальцами. — Я здесь. Ты успел. Ты ВСЕГДА успеваешь. Се Лянь слышал это краем сознания. И улыбнулся. «Хорошо, — подумал он. — Все живы. Все в порядке,можно и..». И темнота накрыла его мягким, теплым одеялом.