Танец в стеклянной клетке

В это же время , в старой, заброшенной типографии на окраине города, Се Лянь ждал. Он сидел на перевернутом ящике в углу пустого цеха. Вокруг пахло пылью, старой бумагой и запустением. Сквозь разбитые окна проникал тусклый свет уличных фонарей, рисуя на полу причудливые тени. Он пришел сюда один. Без оружия, без защиты, без плана отступления. Потому что человек, которого он ждал, не пришел бы, увидев хоть тень угрозы. В 23:47 дверь цеха со скрипом отворилась. Мэй Няньцин вошел медленно, осторожно, как старый кот, ступающий по незнакомой территории. На нем было длинное темное пальто, в руке — зонт-трость, хотя дождь еще не начался. Его седые усы и пронзительные глаза делали его похожим на профессора старой закалки, случайно забредшего в промышленные трущобы. — Я знал, что ты позовешь, — сказал он, останавливаясь в трех метрах от Се Ляня. — Ты всегда был самым умным из моих учеников. И самым чувствительным. — Умным, — эхом повторил Се Лянь. Он не встал. Не поднял глаз. — Достаточно умным, чтобы восемь лет не замечать, кто именно держит меня на цепи? Мэй Няньцин вздохнул. В этом вздохе было все: сожаление, усталость, и — ни капли раскаяния. — Ты хотел видеть цепь, — сказал он. — Я дал тебе цепь. Красивую, золотую, почти незаметную. Ты носил ее с достоинством. Я гордился тобой. — Гордился. — Се Лянь наконец поднял голову. Его лицо было спокойным, но в глазах горел холодный, ровный огонь. — Ты гордился тем, как красиво твой ученик танцует в клетке, которую ты для него сплел? — Я не плел твою клетку, Се Лянь. — Мэй Няньцин сделал шаг ближе. — Я только показал тебе дверь. Ты вошел сам. — Показал дверь? — Се Лянь встал. Его голос дрогнул впервые за весь разговор. — Ты привел Цзюнь У в академию. Ты видел, как он смотрит на людей — как на материал. Ты знал, что его отец убил моих родителей. Знал и молчал. Ты направил его ко мне, когда я был сломлен и одинок. И ты называешь это «показать дверь»? Мэй Няньцин смотрел на него без злости, без защиты. Как смотрят на неизбежное. — Да, — сказал он просто. — Потому что я верил в него. — В Цзюнь У? — В искусство. — Мэй Няньцин поднял руку, останавливая готовые сорваться слова. — Ты не понимаешь, Се Лянь. Вы оба — мое творение. Цзюнь У я учил дисциплине и власти. Тебя — красоте и покорности. По отдельности вы были прекрасны. Вместе… вместе вы могли создать нечто совершенное. — Совершенное, — повторил Се Лянь. Голос его сел до хрипоты. — Ты называешь восемь лет насилия, унижений, рабства — совершенством? — Я называю это материалом, — спокойно ответил Мэй Няньцин. — Ты думаешь, Микеланджело жалел камень, из которого высекал Давида? Он бил по нему молотом, откалывал куски, уничтожал все лишнее. Потому что только так можно создать шедевр. Он сделал еще шаг. Теперь они стояли лицом к лицу, разделенные метром пыльного пола. — Ты был прекрасным камнем, Се Лянь. Чистым, белым, без единой трещины. Но необработанный мрамор — просто глыба. Цзюнь У придал тебе форму. Он высек из тебя то, чем ты стал. Без него ты был бы никем. Забытым танцором в забытом баре. Мертвым от передозировки или пули кредитора. А сейчас ты — произведение искусства. Се Лянь смотрел на него. На человека, который учил его держать спину, дышать животом, чувствовать музыку кожей. Который говорил: «Танец — это свобода, Се Лянь. Когда ты танцуешь, ты принадлежишь только себе». Ложь. Все это было ложью. — Ты не верил в свободу, — сказал он. — Ты верил в контроль. — Контроль и есть свобода, — возразил Мэй Няньцин. — Когда ты контролируешь форму, ты свободен от хаоса. Когда ты контролируешь тело, ты свободен от боли. Когда ты контролируешь другого — ты свободен от одиночества. — Ты не контролировал меня. — Се Лянь покачал головой. — Ты просто сломал. А потом отдал сломанное другому человеку, который тоже был сломан. И назвал это искусством. Мэй Няньцин молчал. — Знаешь, — тихо сказал Се Лянь, — я долго думал, зачем ты это сделал. Зачем предал меня. Снова. Ведь ты уже однажды предал — когда молчал о смерти моих родителей. Но сейчас, когда я почти выбрался… зачем ты сказал Цзюнь У? Зачем предупредил его? — Потому что он проигрывал, — ответил Мэй Няньцин. — Хуа Чэн сильнее, умнее, хладнокровнее. У него нет слабостей, нет привязанностей, нет уязвимых мест. А у Цзюнь У есть. Ты. Он посмотрел на Се Ляня с чем-то, что могло бы быть нежностью, если бы не было так чудовищно. — Я не мог допустить, чтобы мой шедевр уничтожили. Ты — венец моей карьеры, Се Лянь. Самая красивая, самая сложная, самая совершенная работа. Я не имел права позволить тебе сломаться. — Я уже сломан, — сказал Се Лянь. — Ты сломал меня восемь лет назад. — Нет. — Мэй Няньцин покачал головой. — Тогда я только надрезал камень. Цзюнь У высекал форму. А Хуа Чэн… — его глаза сузились, — Хуа Чэн хочет забрать тебя. Украсть. Лишить Цзюнь У его самого ценного. Но он не понимает главного. — Чего? — Ты не вещь, которую можно украсть. Ты — творение, которое нельзя отделить от создателя. Без Цзюнь У ты — просто глыба мрамора. Бесформенная, пустая, мертвая. — Мэй Няньцин сделал последний шаг. Теперь они стояли вплотную. — Я не дам ему уничтожить мою работу. Се Лянь смотрел в его глаза — глубокие, темные, абсолютно безумные в своей убежденности. — Ты прав, — сказал он. — Я не вещь. Он поднял руку. В ней был зажат небольшой диктофон — старый, допотопный, с красной мигающей лампочкой. — Но я только что записал твое признание. В причастности к убийству моих родителей. В сговоре с Цзюнь У. В шантаже и эксплуатации. — Он нажал кнопку «стоп». — Этого достаточно, чтобы открыть дело против вас обоих. Мэй Няньцин замер. Впервые за весь разговор его лицо изменилось — потеряло маску спокойной созерцательности, обнажив под ней хищный, звериный оскал. — Ты думаешь, это поможет? — прошипел он. — Даже если меня посадят, Цзюнь У останется на свободе. А ты останешься с ним. — Нет. — Се Лянь спрятал диктофон во внутренний карман. — Не останусь. Он развернулся и пошел к выходу. — Се Лянь. — Голос Мэй Няньцина ударил в спину, как кинжал. — Если ты уйдешь сейчас, ты разрушишь все, что мы создавали восемь лет. Твою красоту. Твою форму. Твою ценность. Се Лянь остановился у двери. Не оборачиваясь. — Моя ценность, — сказал он, — никогда не определялась тем, сколько боли я могу вынести. Или тем, как красиво я страдаю. Он вышел. Дождь наконец начался — тяжелый, холодный, стремительный. Се Лянь стоял под ним, подняв лицо к небу, и чувствовал, как капли смешиваются со слезами, которых он даже не замечал.