Танец в стеклянной клетке

Год спустя. Арт-центр «Благословение» распахнул свои двери в теплый, солнечный день ранней осени. Стеклянный фасад отражал чистое голубое небо, внутри играла легкая, струящаяся музыка, в воздухе пахло свежими цветами, кофе и счастьем. На пороге толпились гости — художники, музыканты, танцоры, меценаты. Кто-то плакал, кто-то смеялся, кто-то обнимался, не в силах поверить, что это место наконец открылось. Се Лянь стоял у входа, принимая гостей. На нем был простой, безупречно скроенный серый костюм, волосы убраны в низкий хвост. На шее — тонкий серебряный кулон, подарок на день рождения. На пальце — простое кольцо, без камней, без вычурности. Он улыбался. Не той пустой, вежливой улыбкой, которую носил восемь лет в «Небесном дворце». Настоящей. Легкой. Живой. — Лянь-гэ! — Ши Цинсюань выскочил из толпы, сияя ярче любого софита. На нем был безумный изумрудный пиджак, расшитый золотыми нитями, оранжевые брюки, от которых слезились глаза, и галстук в горошек — разных цветов и размеров. В руках он держал поднос с кофе. — Ты представляешь, кейтеринг перепутал десерты! Вместо тарталеток привезли эклеры! Но я сказал, что эклеры даже лучше, потому что они мягче, а тарталетки вечно крошатся, и вообще, кто в здравом уме заказывает тарталетки на открытие арт-центра? Это же не корпоратив в министерстве финансов! — Он перевел дыхание. — Короче, я все уладил. Держи кофе. Он сунул Се Ляню стаканчик и умчался дальше — раздавать указания, встречать гостей, спасать мир от тарталеток. Хэ Сюань возник за его спиной, как большая, угрюмая тень. В руках у него был поднос с кофе — два стаканчика, черный без сахара и чудовищно переслащенный латте. Он двигался за Ши Цинсюанем, как привязанный, не отставая ни на шаг. — Ты мой спаситель! — пропел Ши Цинсюань, хватая латте. — Я твой кредитор, — буркнул Хэ Сюань. — Ты должен мне триста сорок семь стаканчиков кофе. — Я веду счет! — Врешь. — Ну, собирался завести… — Я завел. — Хэ Сюань достал телефон, показал таблицу. — Вот. С подтверждающими документами. Ши Цинсюань уставился на экран. — Ты… ты серьезно? Ты вел учет кофе, который я тебе должен? Целый год? — Три года, — поправил Хэ Сюань. — Я начал с того дня, как ты впервые сказал «спасибо» и не убежал. Ши Цинсюань открыл рот. Закрыл. Открыл снова. — Ты ненормальный, — выдохнул он. — Знаю, — ответил Хэ Сюань. И, помедлив, добавил: — Но ты тоже. Ши Цинсюань фыркнул, отвернулся. Но его уши горели алым. — Иди уже, — буркнул он. — Людей встречай. — Людей встречаешь ты, — возразил Хэ Сюань. — Я встречаю тебя. И остался стоять у его спины — неотступный, молчаливый, нерушимый. --- Се Лянь смотрел на них и чувствовал, как внутри разливается тепло. — Они никогда не меняются, — раздался голос за спиной. Он обернулся. Хуа Чэн стоял рядом, одетый в идеально сидящий черный костюм, с неизменной повязкой на глазу. Но в его лице появилось что-то новое — мягкость в уголках губ, тепло в единственном глазу. И седина на висках, которую он больше не пытался скрывать. — Ты тоже не меняешься, — сказал Се Лянь. — Я меняюсь. — Хуа Чэн взял его за руку. — Я стал пить меньше кофе и больше спать. Ты говорил, это полезно для сердца. — Для сердца полезно не только это. — О? Се Лянь сплел их пальцы. — Например, вот это, — сказал он. — Тоже полезно. Хуа Чэн смотрел на их переплетенные руки. Потом поднес их к губам и поцеловал тыльную сторону ладони Се Ляня. — Ты прав, — сказал он. — Исследования подтверждают. — Какие исследования? — Мои личные. — Он улыбнулся. — Эмпирические. Очень убедительные. Се Лянь засмеялся. Легко, свободно, без оглядки. --- Вечером, когда последние гости разошлись, а персонал убирал зал, они остались одни. Арт-центр «Благословение» затих, наполненный лунным светом и тишиной. Большие панорамные окна отражали звездное небо, в воздухе все еще пахло цветами и счастьем. Се Лянь стоял в центре пустого зала, глядя на свое отражение в темном стекле. Хуа Чэн подошел сзади, обнял, положил подбородок на плечо. — О чем думаешь? — спросил он. — О том, — сказал Се Лянь, — как странно быть счастливым. — Странно? — Непривычно. — Он помолчал. — Восемь лет я просыпался и думал: «Еще один день». Не «хороший день» или «плохой день». Просто день. Который нужно пережить, перетерпеть, переждать. А теперь… теперь я просыпаюсь и думаю: «Интересно, что будет сегодня». — И что бывает? — Разное. — Се Лянь улыбнулся. — Кофе с Ши Цинсюанем. Разговоры с Фэн Синем и Му Цином. Репетиции. Встречи. Ты. Он повернулся в кольце его рук. — Ты — самое частое. Хуа Чэн смотрел на него. В его единственном глазу плескалась такая нежность, что у Се Ляня перехватило дыхание. — Я никогда не думал, что буду это иметь, — тихо сказал Хуа Чэн. — Кого-то, кто будет ждать меня вечером. Кого-то, ради кого хочется возвращаться. Я думал, что моя жизнь — это бизнес, деньги, власть. Что я не создан для… этого. — Для чего? — Для любви, — сказал Хуа Чэн. — Я не знал, как это — любить. Не владеть, не контролировать, не использовать. Просто… быть рядом. Дышать одним воздухом. Смотреть, как ты пьешь кофе по утрам, и думать: «Я самый счастливый человек на земле». Се Лянь молчал. Слезы катились по его лицу, но он не замечал их. — А теперь знаешь? — спросил он. — Теперь знаю. — Хуа Чэн коснулся губами его мокрой щеки. — И это страшно. — Почему? — Потому что теперь мне есть что терять. — Его голос дрогнул. — И я боюсь этого каждый день. Се Лянь поднял руку, коснулся его лица. Провел пальцем по повязке, по скуле, по губам. — Ты не потеряешь, — сказал он. — Я не дам. — Обещаешь? — Обещаю. Хуа Чэн закрыл глаза. Прижался лбом к его лбу. — Тогда хорошо, — прошептал он. — Тогда все хорошо. Они стояли в тишине, обнявшись, два спасшихся корабля в одной гавани. За окном мерцали огни ночного города. Где-то далеко, в старом районе, в крошечной квартирке, Ши Цинсюань пересчитывал стаканчики из-под кофе и спорил с Хэ Сюанем о том, кто сегодня будет готовить ужин. Где-то в полицейском участке Фэн Синь и Му Цин закрывали последние отчеты по делу «Небесного дворца» и пили остывший чай, сидя плечом к плечу. А здесь, в пустом, залитом лунным светом зале, стояли двое и держали друг друга так, будто от этого зависела жизнь Вселенной. — Знаешь, — сказал Се Лянь, — я долго думал, почему «Благословение». Почему такое название. — И почему? — Потому что это единственное слово, которое описывает все, что со мной произошло. — Он помолчал. — Я был сломан, пуст, мертв внутри. А потом появился ты. И Фэн Синь с Му Цином вернулись. И Ши Цинсюань перестал бояться. И Хэ Сюань научился прощать себя. И Мэй Няньцин… — он запнулся, — …написал письмо. Я не простил его. Может быть, никогда не прощу. Но я перестал ненавидеть. И это тоже благословение. Он поднял глаза на Хуа Чэна. — Ты — мое благословение, — сказал он. — Самое большое. Самое неожиданное. Самое важное. Хуа Чэн смотрел на него. Его глаз блестел. — Я тоже люблю тебя, — сказал Се Лянь. — Я должен был сказать это раньше. Но я боялся. Думал, что если скажу — сглажу. Что ты исчезнешь. Что это все окажется сном. — Это не сон, — сказал Хуа Чэн. — Я знаю. — Се Лянь улыбнулся. — Потому что во сне не бывает так больно, когда пуля попадает в бок. И так тепло, когда ты рядом. Хуа Чэн не ответил. Только прижал его к себе крепче, спрятал лицо в его волосах. — Я люблю тебя, — прошептал он. — Я буду говорить это каждый день. Каждый час. Каждую минуту. Пока ты не устанешь слушать. — Я не устану, — ответил Се Лянь. — Никогда. За окном мерцали звезды. Где-то вдалеке, на другом конце города, старый человек в промокшем пальто сидел в одиночной камере и смотрел в маленькое зарешеченное окно. В руках он держал обрывок конверта — единственное, что осталось от письма, которое он так и не посмел отправить. Но это уже совсем другая история. --- Конец.