Танец в стеклянной клетке

Действие происходит через два дня после встречи в «Лунном Нефрите», за день до первого задания Се Ляня. Ночь опустилась на город тяжелым, влажным одеялом. Се Лянь сидел в своей каморке, уставившись в одну точку на стене. Телефон Хуа Чэна лежал на столе — черный, безмолвный, как змея, затаившаяся в траве. Он все еще не мог привыкнуть к его присутствию. К тому, что это устройство связывает его с человеком, которого весь преступный мир боялся произносить по имени вслух. Мысли путались. Слова Хуа Чэна о родителях, о «Лотосе», о том, что вся его жизнь — чей-то жестокий сценарий, жгли изнутри. Злость, которую он почувствовал тогда, в пентхаусе, не утихла, но теперь к ней примешивалось что-то еще. Что-то липкое и тревожное, от чего хотелось спрятаться под одеяло и не вылезать. Он вспомнил его взгляд. Не холодный и оценивающий, каким он смотрел на Цзюнь У или на клиентов в баре. Другой. Когда Хуа Чэн говорил о том, что видел его старые записи из академии, в его единственном глазу мелькнуло что-то... похожее на боль. Или на узнавание. Се Лянь тряхнул головой, отгоняя наваждение. Глупости. Хуа Чэн — хищник, просто более умный и опасный, чем Цзюнь У. Он сам сказал: «Я заключаю сделки». Се Лянь для него — лишь инструмент, чтобы добраться до врага. Резкий, короткий стук в дверь заставил его вздрогнуть. Сердце пропустило удар. Сюда никто не приходил. Даже Ши Цинсюань знал, что лучше не появляться без звонка — слишком рискованно для них обоих. Он бесшумно подошел к двери, заглянул в глазок. И замер. На лестничной клетке, в тусклом свете единственной лампочки, стоял Хуа Чэн. Он был один. Без Инь Юя, без свиты, без своей обычной ледяной брони. В простом черном пальто, на плечах которого таяли редкие снежинки — первый снег в этом году. Его лицо в этом неровном свете казалось бледным, почти безжизненным, как у мраморной статуи. Се Лянь открыл дверь. Слова застряли в горле. — Можно войти? — спросил Хуа Чэн. Голос звучал низко, без привычной властной нотки. Се Лянь молча отступил в сторону. Каморка показалась ему вдруг до неприличия маленькой и убогой. Обшарпанные стены, старая мебель, тусклая лампочка под потолком. Хуа Чэн, казалось, занимал собой все пространство, делая его еще более жалким. Но Хуа Чэн не смотрел по сторонам. Его взгляд сразу нашел Се Ляня. Оценил темные круги под глазами, бледность, искусанные губы. — Ты не спишь, — сказал он. Это был не вопрос. — Не могу, — ответил Се Лянь. Голос прозвучал хрипло. — Я знаю. Хуа Чэн шагнул вперед. Он протянул ему темный бумажный пакет, перетянутый бечевкой — дорого, но без пафоса. — Это что? — Открой. Внутри оказался свитер. Черный, мягкий, огромного размера — рукава точно придется подворачивать. Се Лянь провел пальцем по ткани: кашемир, настоящий, теплый. Такие вещи он видел на клиентах, но в руках держал впервые. — Зачем? Хуа Чэн отвел взгляд. — На тебя смотреть холодно. Се Лянь моргнул. Он не ожидал такого. От кого угодно, но не от Хуа Чэна — «Собирателя цветов», легендарного криминального авторитета, человека, который, по слухам, не знал жалости. — Это... подарок? — Это необходимость. — Хуа Чэн произнес это резче, чем хотел, судя по тому, как дернулся уголок его рта. Он вздохнул, заставил себя говорить спокойнее. — Ты будешь выходить на связь, ходить на встречи. Если простудишься и сляжешь, ты станешь бесполезен. А я не люблю, когда мой актив выходит из строя. Логично. Рационально. Холодно. Се Лянь почти поверил. — Спасибо, — сказал он, сжимая мягкую ткань в руках. — Но ты мог просто передать это с Инь Юем. — Мог, — согласился Хуа Чэн. Он прошел вглубь комнаты, остановился у окна, глядя на заснеженный двор. — Но я хотел убедиться, что ты в порядке. После всего, что ты узнал. Се Лянь смотрел на его спину. На прямые, напряженные плечи. На затылок с идеально убранными волосами. Этот человек, который контролировал все и вся, сейчас стоял здесь, в его убогой каморке, и... беспокоился? — Я в порядке, — тихо сказал Се Лянь. — Насколько это возможно. — Врешь. Хуа Чэн обернулся. В его взгляде не было осуждения. Только усталость и что-то такое древнее, такое знакомое, что у Се Ляня перехватило дыхание. — Я знаю, каково это, — сказал Хуа Чэн. — Когда мир, который ты считал реальным, оказывается декорацией. Когда люди, которым ты верил, оказываются кукловодами. Я знаю эту пустоту. И эту ярость. Он замолчал, будто борясь с собой. — Ты не один, Се Лянь. — Эти слова прозвучали почти против его воли. — Я знаю, что я тебе никто. Просто очередной хищник, который использует тебя в своей игре. Но... — он сделал паузу, — если тебе станет совсем невыносимо, ты можешь позвонить. Не по делу. Просто... чтобы не молчать в пустоту. Се Лянь смотрел на него, чувствуя, как в груди разливается странное, почти забытое тепло. Никто не говорил ему таких слов годами. Ши Цинсюань пытался, но его собственная боль была слишком велика, чтобы он мог стать опорой. Фэн Синь и Му Цин были далеко и чужды. А этот человек, враг, хищник, предлагал ему то, чего он был лишен восемь лет. Простое человеческое участие. — Надень, — вдруг сказал Хуа Чэн, кивая на свитер. — Хочу убедиться, что размер подходит. Се Лянь послушно стянул через голову свою старую, вытертую футболку и натянул свитер. Ткань обняла тело, мягкая, теплая, почти невесомая. Рукава оказались слишком длинными — закрывали костяшки пальцев, как он любил. Свитер пах чем-то неуловимо знакомым — сандалом, дымом и свежестью зимнего воздуха. — Тебе идет, — тихо сказал Хуа Чэн. В его голосе проскользнула нотка, от которой у Се Ляня мурашки побежали по спине. Не страх. Что-то другое. — Спасибо, — повторил Се Лянь. Он спрятал ладони в длинных рукавах, сжал ткань пальцами. — Правда. Я не знаю, зачем ты это делаешь, но... спасибо. Хуа Чэн кивнул. Он снова стал собой — собранным, непроницаемым. Маска вернулась на место. — Завтра в шесть. Не забудь. — Не забуду. Хуа Чэн направился к двери. У порога остановился, не оборачиваясь. — Се Лянь. — Да? — Это не просто свитер, — сказал он, и в его голосе снова мелькнуло что-то живое. — Это значит, что ты под моей защитой. Не как актив. Как... человек. Если Цзюнь У или кто-то еще попытается тронуть тебя теперь, им придется иметь дело со мной. Лично. Он вышел, бесшумно прикрыв дверь. Се Лянь остался один. Он стоял посреди комнаты в слишком большом, теплом, пахнущем сандалом свитере и чувствовал, как ледяная глыба в груди дает новую трещину. Не от боли. От тепла. Он подошел к окну. Внизу, во дворе, мелькнула темная фигура, садящаяся в машину. На секунду ему показалось, что Хуа Чэн поднял голову и посмотрел прямо на его окно. Се Лянь прижал ладонь к стеклу. Длинный рукав свитера сполз, открывая запястье. Машина уехала в снежную мглу. Он долго стоял так, глядя на пустой двор. Потом вернулся к столу, взял телефон Хуа Чэна. Экран был темен, но он знал — связь есть. Всегда. «Если станет невыносимо...» Се Лянь улыбнулся. Впервые за долгое время — не вымученно, не для кого-то, а просто так. Слабо, неуверенно, но искренне. Он лег на кровать, укутался в свитер, как в одеяло. Запах сандала обволакивал, успокаивал. Впервые за восемь лет ему не нужно было прятаться. Не нужно было притворяться. Кто-то знал о его боли. И протянул руку. Не для того, чтобы спасти. Для того, чтобы быть рядом. И этого было достаточно.