Гербарий.

Поводом стал, как это часто бывает, незначительный случай. Хлое потребовалось свидетельство о состоянии здоровья для новой работы — старый документ был утерян, а новая справка выдавалась только по месту последней госпитализации. Она в растерянности написала Салли: «Извини за беспокойство, но ты не помнишь фамилию главного врача той больницы? Я в панике. Заполняю заявку на восстановление документов.» Сообщение пришло ночью, когда они с Ларри лежали у него дома, уставшие после смены, и смотрели потолок. Салли вздохнул, сел и начал рыться в старых бумагах, чтобы найти выписку. Он написал ей фамилию врача и некоторую информацию, которая может быть полезна. А потом добавил: «Всё будет хорошо». Ларри наблюдал, как в свете экрана телефона лицо Салли озаряется сосредоточенной добротой. Старый, знакомый укол пронзил его под рёбра. — Опять она? — спросил он, стараясь, чтобы голос звучал нейтрально. — Ей нужна справка. Пустяки, — отмахнулся Салли, откладывая телефон. Он повернулся к Ларри, и его взгляд был чистым, без тени вины. — Всё. Но это было не «всё». Слово «она» висело в воздухе. Хлоя — та, что была до него. Та, что знала Салли в его самые тёмные дни, когда Ларри ещё считал его просто странным коллегой. Та, что так старалась избавиться от призрака Ларри во всех их диалогах. Та, что была врагом, но с пониманием отступила, молча приняв поражение. Через пару дней Хлоя прислала фото — она с новой работой, улыбается, и на шее всё та же маленькая незабудка. «Спасибо! Выручил! Как ты? Давно не виделись». Салли, помня её признание в ревности и манипуляциях, не забыл и её искреннюю помощь. Он подумал и ответил осторожно: «Рад за тебя. У меня всё нормально, потихоньку». Он показал переписку Ларри. «Смотри, ничего особенного». Ларри смотрел на улыбку девушки на экране. На этот крошечный, нежный цветок на её шее — символ чужой, но очень личной боли. Он кивнул. — Конечно. Всё в порядке. Но внутри всё сжалось. Это было иррационально. Он знал, что у Салли с ней ничего не было. Но эта близость, эта общая тайна больничных коридоров, методов борьбы с болью — она жгла. Хлоя была частью мира Салли, куда у Ларри не было доступа. Мира без него. И вся неконтролируемая и подсознательная, неразумная и эгоистичная часть Ларри просто кричала о том, что он не может допустить существование этого мира. И он должен не допустить его любой ценой. Но переписка продолжалась и в следующие дни. Ненавязчивая, совсем безобидная. Хлоя предложила встретиться за кофе, «как старые друзья, без задних мыслей». Салли спросил у Ларри, можно ли. «Конечно, — сказал Ларри, улыбаясь так широко, что щёки заболели. — Ты же не в клетке». Он провожал Салли взглядом и чувствовал, как в его груди клокочет что-то тёмное и липкое. Он сидел дома, пытаясь играть в видео-игру, и промахивался мимо всех врагов. Каждый удар по кнопкам был слишком резким. Салли вернулся через два часа. Пахло кофе и чужими духами. — Ну как? — спросил Ларри, не поднимая глаз с экрана. — Нормально. Она хорошо устроилась. Рассказала про своего соулмейта — оказывается, он живёт в другом городе, они редко видятся. Грустно, но она справляется. — Здорово, — выдавил Ларри. Его пальцы побелели от того, как сильно он сжимал геймпад. «Она справляется. А я? Я справляюсь?» Встречи стали регулярными. В другой раз Хлоя попросила совета — она хотела купить Салли в знак благодарности книгу по психологии травмы, но боялась выбрать что-то неподходящее, триггерное. Они встретились в книжном. Салли снова предупредил Ларри. «Без проблем», — сказал Ларри и пошёл в спортзал, где бил по груше до тех пор, пока не заболели руки, а в голове не перестали крутиться образы: её рука на его руке над книгой, её отзывчивый

***

***

взгляд, её тихий голос, говорящий: «Только ты меня понимаешь». Вечером, когда Салли, оживлённый, рассказывал о интересной книге по арт-терапии, Ларри не выдержал. — Она тебе очень нравится, да? — спросил он, и его голос прозвучал как лезвие. Салли замолчал, удивлённый. — Она друг, Ларри. Ты же знаешь. — Знаю. Просто интересно. Ты с ней говоришь о таких вещах, о которых со мной… не всегда. Никогда. — Потому что она прошла через похожее! — сказал Салли, и в его голосе впервые прозвучало раздражение. — Она понимает без слов. А с тобой… с тобой мне иногда приходится объяснять, как работает моя же собственная голова. И это нормально! Вы просто разные. «Разные». Это слово врезалось в Ларри. Он — другой. Грубый, шумный, не понимающий. А она — понимающая, тихая, с общим опытом. Салли не отдалялся от Ларри. Но глубже уходил в связь с Хлоей. Он не делал ничего неприемлемого, не давал ни одного реального повода. Но для Ларри было поводом — само наличие третьего, такого понимающего лица, наличие связи, которую он не мог проконтролировать. И свои реакции он контролировал всё хуже. Он мрачнел, когда видел её имя на экране телефона Салли. Отворачивался, когда тот, улыбаясь, печатал ответ. Агрессия, всегда бывшая его защитным механизмом, искала выход. Он стал придираться к мелочам на работе, огрызался на Трэвиса, однажды чуть не сорвался на клиента. Контроль трещал по швам. — В чём дело, Ларри? — наконец спросил Салли, когда они остались одни в подсобке. — Ты хмуришься, как туча, уже неделю. — Да ничего. Всё прекрасно. — Не ври мне, — сказал Салли мягко, но уверенно. — Это из-за Хлои? Ларри взорвался. Это был не крик, а низкое, злое шипение, от которого Салли невольно отступил на шаг. — Из-за Хлои? Нет, Салли, не из-за Хлои! Из-за того, что у моего парня есть лучшая подруга, с которой у него больше общего, чем со мной! Из-за того, что я должен терпеть эти ваши душевные посиделки, пока сам сижу и схожу с ума от мыслей, о чём вы там говорите! Она знала тебя, когда ты был в худшем состоянии! Она была там! А я? Я был тем, кто причинял тебе боль, даже не зная об этом! Как мне с этим конкурировать?! Он выпалил это, и его грудь ходила ходуном. Салли смотрел на него с откровенным потрясением. — Никто не говорит о конкуренции, Ларри. Это не соревнование. У меня есть место и для тебя, и для друга. Ты — моя жизнь. Она — часть моей истории. Это не взаимозаменяемые вещи! — А я хочу быть всем! — выкрикнул Ларри, и в его глазах читалась детская, эгоистичная ярость. — Твоей историей, твоим настоящим, твоим… твоим всем! А ты делишь своё время, свои мысли, свою… свою близость с кем-то ещё! Он не думал, что сказал дальше. Слова вырвались сами, отравленные накопленным напряжением, страхом и этим чёртовым, неутолённым желанием, которое он так старательно прятал под заботой и терпением. — И самое смешное, — его голос стал ядовито-спокойным, — что я ради твоей детской наивности сдерживаю желание трахнуть тебя каждый раз, когда ты рядом. А ты пользуешься моим терпением, а потом убегаешь болтать с какой-то тёлкой! С ней, наверное, можно всё, да? Где логика, Салли? Я что, должен вечно быть твоей нянькой, а не парнем? Воздух в подсобке вымер. Салли стоял, будто его ударили ножом в самое незащищённое место. Всё его лицо, обычно такое выразительное, стало маской из белого мрамора. Его губы чуть дрогнули, но звука не последовало. В его глазах промелькнуло столько всего — боль, разочарование, стыд, — что Ларри мгновенно протрезвел от собственной ярости. Самое ужасное — он точно знал, куда бить. И посчитал этот удар последним возможным приёмом, который может уничтожить любые мелькания Хлои в их жизни. И посчитал боль от этого удара справедливой платой за свое спокойствие. Спустя секунду ему уже хотелось всё забрать назад, но было поздно. Салли ничего не ответил. Он просто развернулся и вышел. Молча. Следующие дни были ледяными. Салли перестал отвечать на сообщения Хлои. Он делал всё, что от него ждали: приходил на работу, выполнял задачи, даже улыбался Ларри утром. Но это была пустая, механическая улыбка. Он отстранился. Забаррикадировался внутри себя, и Ларри чувствовал это каждой клеткой своего тела. Его ярость сменилась паникой, а паника — глухим, давящим чувством вины. Но подойти, заговорить, извиниться — он не решался. Боялся новой вспышки, нового срыва. А Салли думал. Думал долго и мучительно. И эти мысли разрушали всю его сущность изнутри. Слова Ларри впились в него, как крючья. «Сдерживаю… не парень…». Он видел в зеркале своё тело — изрезанное, неидеальное. Видел страх в собственных глазах при мысли о полноценной близости. И он, отбросив всю свою детскую наивность, заставил себя понять. Ларри сколько угодно может благородно шептать о терпении, принятии и понимании. Но он ждёт. Ждёт того, чего Салли не может дать. И раз не может дать он, Ларри начнёт искать это в другом месте, как он искал когда-то в Эш. История повторится: лепестки, боль, больница… Ларри просто уйдёт к той, что сможет дать ему всё. Мысль была невыносимой. Страх потери перевесил страх перед самой близостью. Он принял решение: иррациональное, отчаянное, травмированное. Он морально готовился к реализации своего плана по спасению, который на самом деле был планом самоуничтожения. Читал статьи, смотрел ролики, выключив звук, лишь чтобы понять механику. Он купил вино, которое однажды понравилось Ларри. Достаточно крепкое, чтобы всё получилось проще. Договорился с матерью Ларри, чтобы та на вечер куда-то ушла. Подготовил комнату — приглушённый свет, чистое постельное бельё. Это был не порыв страсти. Это была военная операция. Миссия по удержанию того, кто, как он теперь верил, мог от него ускользнуть. Когда всё было готово, он пригласил Ларри. Сказал просто: «Приходи сегодня. Буду ждать. Только мы». Ларри, измученный неделей молчания и самобичевания, увидел в этом шанс на примирение. Он пришёл, его встретил приглушённый свет, запах еды и Салли с бокалом вина в руке. Он был красивым и таким хрупким, что у Ларри снова сжалось сердце от любви и вины. — Прости за… за всё, — начал Ларри, но Салли перебил его, поднося бокал. — Не нужно. Ты был прав во многом. Давай просто… забудем. Выпьем. Поговорим о чём-нибудь хорошем.