Гербарий.

Вино лилось тёмно-рубиновыми реками. Оно согревало желудок, разливалось тягучим теплом по жилам и медленно, но верно растворяло последние опоры реальности. Салли пил не для смелости — он пил, чтобы отключить мозг, эту вечно бдящую, испуганную часть себя, которая сейчас кричала в панике. Он видел, как Ларри становится всё более развязным. Смех его становился громче, шутки — грубее, а руки — всё более бесцеремонными. То, что Салли планировал как романтическое свидание, на глазах превращалось в нечто иное. И он, с холодной, отчаянной решимостью, позволил этому случиться. — Ты сегодня… какой-то другой, — хрипло произнёс Ларри, его пальцы уже давно распустили прядь синих волн над ухом Салли. Его взгляд был мутным, но в нём горел жаркий, неотфильтрованный огонь. — Не прячешься. — Я сегодня твой, — тихо ответил Салли, заставляя свои губы растянуться в подобие улыбки. У него не хватило сил выразить словами то, что он задумал. «Возьми меня»? «Трахни меня, как ты и хотел»? «Воспользуйся моим телом и страхом тебя потерять»? Что он должен был сказать? Руки слушались лучше, чем язык, поэтому он просто заставил себя потянуться к верхним пуговицам своей рубашки и расстегнуть их. При этом он смотрел на Ларри самым покорным и разрешающим взглядом, который только смог изобразить. Лишь бы не пришлось говорить вслух. — Наконец-то мой. Это «мой» прозвучало как щелчок замка. Ларри наклонился и впился губами в его шею. Это не был поцелуй. Это был укус, помечающий территорию. Салли вздрогнул, его рука инстинктивно потянулась оттолкнуть, но он заставил её опуститься, сжавшись в кулак на колене. «Пусть. Это для него.» Ларри, ободрённый отсутствием сопротивления, стал настойчивее. Его руки скользнули под Салли, легко подняли его и перенесли на кровать. Он был таким хрупким и лёгким. Движения были уверенными, почти грубыми. В них не было прежней нерешительности. Была только власть. — Ларри… — попытался начать Салли, но тот заглушил его очередным поцелуем — влажным, глубоким, с алкогольным привкусом и подавляющей силой. Язык Ларри вторгся в его рот, словно захватывая крепость. Одежда слетала. Не снималась, а именно слетала. Ларри не возился с пуговицами, он просто стягивал рубашку Салли через голову, не обращая внимания на его судорожный вдох. Его собственная одежда была сброшена с тем же пренебрежением. И вот они лежали обнажённые. Салли впервые видел Ларри полностью возбуждённым в таком освещении — не в тени душа, не под одеялом. Это было пугающе. Чужое, мощное, почти грозное. Его собственное тело отозвалось не желанием, а леденящим страхом, от которого похолодели пальцы ног. Ларри этого не видел. Он видел только наконец-то открытый доступ. Его ладони сжали бёдра Салли, пальцы впились в бледную кожу, оставляя красные отметины. Он прижался к нему всем телом, и Салли почувствовал горячую, твёрдую плоть, упёршуюся ему в живот. Его сердце заколотилось так, словно хотело вырваться из груди. — Я так сильно ждал… — прохрипел Ларри, его губы скользили по груди Салли, жадно облизывая, целуя, покусывая сосок. Салли подпрыгнул от неожиданной, острой боли-щекотания. — Ты не представляешь, как я хотел. Каждую ночь. Его рука пошла вниз, скользнула между ног Салли. Пальцы нащупали его член — мягкий, испуганно съёжившийся. — Расслабься, — пробурчал Ларри, но в его голосе не было ободрения, было нетерпение. Он начал тереть, сжимать, движения были настойчивыми, резкими. От натиска, от алкоголя, от чудовищного несоответствия ожиданий и реальности, в голове Салли поплыли красные круги. Это было больно. Унизительно. И невероятно страшно. — Подожди… немного, — выдохнул он, пытаясь отодвинуться. — Нет, — коротко, властно и так неожиданно отрезал Ларри. Он придавил его телом, его вес был тяжёл и неумолим. — Сегодня не «подожди». Сегодня — моё. Ты разрешил, Сал. Он достал из тумбочки лубрикант — купленный кем-то когда-то давно и забытый. Выдавил на пальцы щедро, не глядя. Его движения были лишены всякой церемонии. Это был акт подготовки к насилию, который должен был заменить предварительный ласки. Когда холодные, скользкие пальцы коснулись самого неподготовленного места, Салли издал резкий, сдавленный звук. Его тело напряглось в дуге, пытаясь сомкнуться, защититься. — Не напрягайся, чёрт возьми, — раздражённо проворчал Ларри, продолжая своё грубое вторжение. Боль была острой, жгучей. Слёзы выступили на глазах Салли, но он зажмурился, вцепившись пальцами в простыню. «Терпи. Терпи. Это ради него. Чтобы он остался. Чтобы он был доволен. Это правильно и так у всех.» Салли впал в состояние шокового оцепенения. Ларри, почувствовав, что сопротивление слабеет, решил, что готово. Он отстранился, чтобы надеть презерватив. Салли лежал, глядя в потолок, его дыхание было частым и мелким. Всё его существо кричало «СТОП», но губы были сжаты. Он видел лицо Ларри над собой — прекрасное, дикое, искажённое голодом, который не имел ничего общего с той нежностью, что Салли знал. Это был не его Ларри. Это был кто-то другой. И этот «кто-то» собирался войти в него. — Смотри на меня, — приказал Ларри. Это было не «войти». Это было вторгнуться. Боль была такой всепоглощающей, что на секунду Салли вообще перестал дышать. Ему показалось, что его разрывают пополам. Он вскрикнул — коротко, беззвучно, потому что воздуха не было. Его ногти безнадёжно впились в спину Ларри, но тот даже не почувствовал, увлечённый своими ощущениями. — Да, сука… наконец-то… — простонал Ларри, его голос был полон животного, пьяного блаженства. Он начал двигаться грубо и глубоко. Не считаясь ни с ритмом, ни с ответом. Каждый толчок отзывался новой волной боли, пронизывающей Салли насквозь. Слёзы текли у него из глаз по вискам, впитываясь в подушку. Он пытался дышать, как учила Хлоя — четыре, семь, восемь, — но сбивался на каждом вдохе от нового удара. Мысли Салли скакали, как безумные. «Так вот как это. Вот чего он хотел. И это… это ужасно. Почему люди… зачем…» И тут, сквозь боль, прорвалось другое, предательское ощущение. Когда Ларри, случайно или нет, изменил угол. Вспышка. Не боли. Острого, непривычного, почти невыносимого удовольствия. Оно было таким неожиданным на фоне агонии, что Салли взвизгнул — на этот раз от шока. Ларри воспринял это как знак одобрения. Его движения стали ещё яростнее, ещё беспорядочнее. — Да… ты мой, наконец-то полностью мой. Ты просто охуенен, Сал. Он говорил сквозь стиснутые зубы, его слова были обрывистыми, похабными. Он хватал Салли за бёдра, за талию, прижимая его к себе, вгоняя себя в него с силой, которая стирала все границы. Салли перестал думать. Его сознание раздвоилось. Одна часть витала где-то под потолком, наблюдая за этим жалким, разбиваемым на части телом. Другая — была в этом теле, захлёбываясь волнами боли и этих редких, обжигающих всплесков незнакомого наслаждения. Это было похоже на пытку, которая временами превращалась в экстаз, и от этого было ещё противнее. Ларри был близок. Его дыхание стало хриплым, толчки — судорожными. Он вцепился в плечи Салли, его пальцы оставляли синяки, и, с низким, победным стоном, излился в него, до предела, будто желая залить всю свою ярость, ревность и неутолённое желание прямо в самую глубь. Он замер, тяжело дыша, его пот капал на грудь Салли. Потом, без нежности, почти с отвращением к собственной слабости, он выскользнул и рухнул рядом, на спину. Через минуту его дыхание стало глубоким и ровным. Он уснул. Салли лежал неподвижно. Боль теперь была разлитой, тупой, заполняющей всё. Он чувствовал, как между его бёдер что-то тёплое и липкое вытекает, смешиваясь с лубрикантом. Его тело горело изнутри. Он попытался пошевелиться — и застонал. Звук вырвался против его воли, тихий и разбитый. Он повернул голову и посмотрел на спящего Ларри. На его расслабленное, почти невинное лицо. На его губы, которые только что были искажены гримасой наслаждения. Салли ждал, что сейчас накатит нененависть и отвращение. Но пришло лишь глухое, всепоглощающее опустошение. И жгучий, всесжигающий стыд за то, что он позволил. За то, что где-то в этой боли он нашёл для себя искру чего-то такого, о чём даже думать было противно. Он медленно, превозмогая боль, поднялся и пошёл в ванную. В свете лампы его отражение в зеркале было жутким: бледное, исчерченное следами, с синяками на плечах и бёдрах, с пустыми, мёртвыми глазами. Он сел на крышку унитаза и начал беззвучно плакать. Не рыдая. Просто слёзы текли сами, бесконечным потоком, смывая с лица ничего не значащие следы. Он смотрел на свои дрожащие руки и думал, что теперь они грязные. Что теперь он сам грязный. Испорченный. И что самое ужасное — он сделал это сам. Добровольно. Потому что боялся потерять того, кто только что сломал его, чтобы доказать своё право владения. Он вернулся в комнату, лёг на самый край кровати, отвернувшись от спящего Ларри. Между ними лежала пропасть в полметра, но она казалась шире вселенной. Салли не спал. Он смотрел в темноту и чувствовал, как внутри него медленно умирает что-то, что только начало было оживать. Умирает, задавленное грубым весом «любви», которая оказалась голодом, собственничеством и болью. А на его теле, в тех местах, где собственные пальцы царапали спину Ларри в агонии, появятся новые, чужие цветы. Цветы насилия, совершенного во имя любви. И эта ирония была тяжелее самой боли.