Гербарий.

Пробуждение было не мгновенным. Оно было медленным, мучительным всплытием из тёмной, вязкой трясины. Сначала Салли почувствовал боль. Не острую, а густую, разлитую по всему телу, как тяжёлый сироп. Она пульсировала в висках, ныла в пояснице, жгло в самых сокровенных, растерзанных местах. Каждый мускул, каждая связка кричали о перенапряжении, о насилии, которому они подверглись. Потом пришло осознание. Он лежит на краю чужой кровати. Лёгкий, металлический привкус страха стоял у него во рту. И тепло — тяжёлое, липкое присутствие другого тела в полуметре от него. Ларри. Память не нахлынула лавиной. Она просто была, как серая, неизменная реальность. Каждый момент вчерашнего вечера был выжжен в его сознании кислотой стыда и боли. Руки, сдирающие одежду. Голос, полный пьяной похоти. Боль, разрывающая его на части. И те редкие, предательские вспышки чего-то иного, от которых теперь хотелось вырвать себе нервы. Он не шевелился. Дышал мелко, поверхностно, стараясь не выдать, что он не спит. Он слышал, как Ларри проснулся. Слышал его довольный, сонный вздох. Чувствовал, как его рука легла на плечо. И тогда его тело среагировало само — судорогой страха и боли. Он застонал. Звук вырвался против его воли, жалкий и разбитый. Рука Ларри отдернулась. Салли лежал, зажмурившись, чувствуя на себе взгляд. Он знал, что Ларри видит: синяки, следы своего торжества. И своего падения. Потом Ларри встал. Ступни зашаркали по полу. Дверь в комнату глухо захлопнулась. Он ушёл. Только тогда Салли позволил себе открыть глаза. Свет, пробивавшийся сквозь шторы, резал сетчатку. Он медленно, с невероятным усилием, перевернулся на спину. Боль пронзила его насквозь, заставив стиснуть зубы. Он лежал, глядя в потолок, и думал. Первой мыслью, парадоксальной и чудовищной, было: «Я сделал это.» Он не думал «я пережил это». Он думал — сделал. Как выполнил задание. Как сдал самый страшный экзамен в своей жизни. Он позволил Ларри взять то, что тому было нужно. Он вытерпел и не сломался. Не закричал «стоп» во всё горло, хотя каждый его нерв умолял об этом. И где-то в глубине, под толстым слоем боли и стыда, теплилось крошечное, уродливое чувство… гордости? Довольства собой? Да, он был доволен. Он выдержал ради него, чтобы Ларри остался. Чтобы у него не было причин искать кого-то другого, кто сможет дать ему это. Теперь Ларри получил своё, теперь он удовлетворён и теперь он останется. Но вслед за этим «подвигом» пришла реальность в виде всепроникающей, унизительной боли. Он попытался приподняться на локтях — и задохнулся. Казалось, внутренности сместились и теперь режут его изнутри ножами. Он снова упал на подушку, и слёзы побежали из его глаз уже не от эмоций, а от чисто физического страдания. И тут пришёл страх. Новый, незнакомый. Не страх боли, а страх повтора. Ларри теперь знал, что Салли может это вынести. Значит, это повторится. И в следующий раз Ларри, возможно, будет трезв. И будет стараться нажимать так, чтобы было приятно. И Салли должен будет снова с еще большим усилием притворяться, что это нормально, что он хочет этого, что он наслаждается. Играть роль идеального соулмейта, который не только принимает и причиняет боль в виде цветов, но и отдаёт своё тело по первому требованию, даже если это разрывает его на части. «Как жить с этим?» — пронеслось в голове. Ответа не было. Только паника, поднимающаяся комом в горле. Он услышал шаги за дверью. Ларри ходил по квартире. Салли представил его лицо — растерянное, полное вины. И это пугало ещё больше. Потому что вина — это эмоция. А за эмоцией последует попытка загладить: прикосновениями, словами. А Салли не вынесет сейчас ни одного прикосновения, ни одного слова о вчерашнем. Он развалится на куски. Нужно было бежать. Сейчас. Он заставил себя сесть. Каждый мускул вопил. Голова закружилась. Он увидел на полу свою одежду — помятую, пахнущую вчерашним. Надевать её было пыткой. Каждое движение отзывалось резкой болью в самых неподходящих местах. Штаны терли синяки на бёдрах. Рубашка натирала плечи. Он едва застегнул джинсы, чувствуя, как ткань давит на разгорячённую, опухшую кожу. Он нашёл свои кроссовки, сел на пол и стал зашнуровывать их. Пальцы не слушались, были ватными. Со стороны это могло выглядеть как странный ритуал — изнасилованный, весь в синяках парень, с невозмутимым лицом завязывающий шнурки с невероятной тщательностью. Из кухни донёсся звук льющейся воды. Ларри был в ванной. Это был шанс. Салли поднялся, опираясь на стену, и пошёл в прихожую. Его походка была неуверенной, скованной, как у очень старого человека. Он взял свою куртку с крючка — даже её вес казался непосильным. Он не посмотрел назад. Не оглянулся на дверь спальни, где ещё пахло их общей катастрофой. Он просто открыл входную дверь, вышел на площадку и тихо, но чётко щёлкнул замком за собой. Звук был как выстрел, отсекающий прошлое от настоящего. На улице был холодный, серый рассвет. Воздух обжёг лёгкие, но был чистым, без запаха греха и отчаяния. Салли стоял, не зная, куда идти. Домой? К отцу? Нет. Там будут вопросы. Туда нельзя. Ноги понесли его сами. Бесцельно. Просто вперёд, от того места. Он шёл, не видя улиц, не слыша городских звуков. Его мир сузился до ритма шагов, отдающихся болью в промежности, и до вихря мыслей в голове. «Он доволен. Я сделал всё правильно. Почему же так больно? Почему я чувствую себя грязным? Почему мне страшно, что он посмотрит на меня?.. Он будет ждать, что я буду улыбаться. Что я буду благодарен. Как я буду это делать?.. Может, привыкну. Может, в следующий раз будет не так страшно. Может, я научусь… получать от этого удовольствие. Для него. Всё для него.» Этот монолог крутился в голове, как заезженная пластинка, перемешиваясь с острыми воспоминаниями: лицо Ларри над ним, искажённое наслаждением, ощущение разрыва, его собственный предательский стон от неожиданной вспышки удовольствия. Он шёл долго. Ноги сами вывели его на знакомый мост. Потом в парк. Потом к тихому, небогатому району с рядами одинаковых кирпичных домов. Он остановился перед одним из подъездов и поднял глаза на окно на третьем этаже. Там жила Хлоя. Он не планировал идти к ней. Это было бессознательное движение раненого животного к единственному месту, где его когда-то не осуждали, а понимали. Но сейчас он понимал, что не имеет права. Он пришёл к девушке, к которой ревновал его Ларри. К девушке, с которой он почти перестал общаться. И теперь он пришёл к ней, весь в синяках от её бывшего соперника, чтобы жаловаться? Это было жестоко. Низко. Он уже хотел развернуться и уйти, когда дверь подъезда открылась. Вышла пожилая женщина с собакой. Взгляд её скользнул по его лицу, по его неестественной позе, и в глазах мелькнуло беспокойство. Салли, не думая, проскользнул внутрь до того, как дверь закрылась. Он поднялся по лестнице, хватаясь за перила. Каждая ступенька была испытанием. Он остановился перед её дверью и замер. Рука не поднималась постучать. Что он скажет? «Привет, извини, что пропал. Мой парень, ревнуя к тебе, изнасиловал меня, а я вроде как даже отчасти доволен, потому что он теперь останется со мной. Можно поплакать у тебя на плече?» Это было немыслимо. Но он больше не мог держать это в себе. Одиночество и боль были сильнее стыда. Он тихо, как мышь, постучал костяшками пальцев в дверь. Прошла вечность. Потом щёлкнул замок. Дверь приоткрылась на цепочку, и в щели показалось лицо Хлои — сонное, без макияжа, с маленькой, вечной незабудкой на шее. Увидев его, её глаза округлились. Она мгновенно оценила его вид: бледное, заплаканное лицо, неестественная скованность в плечах, синяк, выглядывающий из-под ворота. — Салли? Боже… — цепочка упала, дверь распахнулась. — Что случилось? Ты в порядке? Он стоял на пороге, не в силах переступить его. Слёзы, которые он сдерживал всё утро, наконец хлынули. Не рыдания, а тихий, безнадёжный поток. — Хлоя… — его голос сорвался, превратившись в хриплый шёпот. — Прости… что я… что я пришёл. Мне… некуда больше. Можно… можно просто посидеть? Молча. Просто… не быть одному? Его тон, его поза, эти слезы — всё говорило о таком глубоком отчаянии, что у Хлои на мгновение перехватило дыхание. Ревность, обида, всё остальное — растворилось перед лицом явной, чужой агонии. Она молча отступила, пропуская его внутрь. — Конечно, — тихо сказала она. — Проходи. Всё в порядке. Он переступил порог, и дверь закрылась за ним, отсекая его от внешнего мира и от того ада, который он оставил в квартире Ларри. Теперь ему предстояло найти слова, чтобы описать этот ад хотя бы для себя самого. И он не знал, есть ли на свете такие слова.