Гербарий.

Первым ощущением был не свет, а запах. Тяжёлый, сладковато-терпкий запах секса, пота, алкогольных испарений и чего-то ещё — металлического, похожего на страх. Ларри открыл глаза, и мир на секунду поплыл в приятной, сонной дымке. Потом память вернулась каскадом образов: полумрак комнаты, горячая кожа под ладонями, безвольная податливость тела под ним, собственный голос, хриплый от похоти, и наконец — взрывное, всесокрушающее наслаждение, после которого он провалился в бездну. Он повернул голову на подушке. Рядом, в полуметре от него, лежал Салли, спиной. Его синие волосы были спутаные и влажные на затылке. Голые, бледные плечи выглядывали из-под скомканного одеяла. Ларри почувствовал прилив тёплой, самодовольной нежности. «Он здесь. Он мой. Наконец-то.» Он потянулся, чтобы обнять его, притянуть к себе, почувствовать кожей всю полноту своего триумфа. Его рука легла на плечо Салли — и тот вздрогнул. Не просто дёрнулся. Всё его тело сжалось в один напряжённый, болезненный комок. Раздался сдавленный, непроизвольный стон. Ларри замер. Его блаженная дымка стала рассеиваться с пугающей скоростью. Он приподнялся на локте и присмотрелся. На бледной коже плеча, там, где лежала его рука, проступали отчётливые, тёмно-багровые отпечатки пальцев. На другом плече — такие же. Ларри осторожно приподнял одеяло. На бёдрах Салли цвели сине-фиолетовые синяки — следы его грубых захватов. На внутренней стороне бедра засохли тёмные подтёки — смесь крови, лубриканта и его же собственной спермы. Ледяная волна ударила Ларри прямо в солнечное сплетение. Он отпрянул, как от раскалённого железа. «Что я… что я сделал?» Память, теперь уже трезвая и безжалостная, начала прокручивать кадры. Как в кино от первого лица, обрывками. Его собственный голос: «Сдерживаюсь… а ты с какой-то тёлкой…» Стеклянный, пустой взгляд Салли. Потом вечер. Вино. Податливость Салли, которая казалась согласием, а теперь, выглядела как оцепенение жертвы. Его собственные руки, сдирающие одежду. Грубые прикосновения. Боль на лице Салли, которую он удобно принимал за страсть. Его сдавленные звуки, которые он счёл стонами удовольствия. Он не просто переспал с ним. Он использовал его как вещь. Чтобы доказать что-то себе. Чтобы выместить свою ревность, свою неуверенность. Удовольствие, ещё минуту назад согревавшее всё его существо, превратилось в яд. Его начало тошнить. Он вскочил с кровати, и мир снова закачался — теперь уже от ужаса. Он стоял голый посреди комнаты, глядя на сжавшееся под одеялом существо, которое он, казалось, любил больше жизни и сам же изувечил. Салли не поворачивался. Он лежал неподвижно, но Ларри видел, как часто, мелко вздрагивают его плечи. Он плакал. Беззвучно. «Сал…» — попытался позвать Ларри, но голос сорвался на шёпот. Он не имел права. Не имел права касаться, говорить, дышать рядом с ним. Ларри схватил с пола первые попавшиеся шорты и натянул их. Ему нужно было уйти. Или что-то сделать. Но что? Как зашить рану, которую он нанёс не коже, а душе? Как вернуть доверие, которое он растоптал в пьяном угаре собственного эгоизма? Он выскользнул из комнаты, прикрыв дверь. В гостиной было пусто и тихо. Мать ушла, как и договаривались. «Устроите мальчишник», — сказала она с улыбкой. Ларри почувствовал новый приступ тошноты. Он зашёл на кухню. Включил свет. На столе стояли пустые бутылки, два грязных бокала, тарелки с недоеденной едой — свидетельство его провального «романтического» плана. Всё это кричало о его глупости, его слепоте. Что сделать? Чай? Кофе? Еду? Его вырвет. Лекарства? От чего? От боли? А от боли душевной? От предательства? Он открыл холодильник и уставился на его содержимое, не видя ничего. Его мозг, обычно такой изворотливый, отказывался работать. Всё, что он мог придумать, казалось жалким, ничтожным перед масштабом содеянного. Принести аспирин? Помазать синяки кремом? Это было бы как предложить пластырь человеку с оторванной ногой. Он захлопнул холодильник и прошёлся по квартире, как дикий зверь в клетке. Его руки тряслись. Он зашёл в ванную, надеясь, что холодная вода прочистит голову. Включил кран и умылся, втирая воду в лицо, пытаясь смыть с себя вчерашнего монстра. Он посмотрел в зеркало. Из него смотрел не Ларри Джонсон, уверенный парень, способный на нежность. Смотрел насильник. Тот, кто причинил боль самому дорогому существу на свете. И сделал это не во имя зла, а во имя своей эгоистичной любви. И это было в тысячу раз страшнее. Он услышал звук. Щелчок замка в прихожей. Ларри застыл, вода стекала с его подбородка на грудь. Его мозг с опозданием обработал информацию. Дверь. Замок. Он выскочил из ванной. Прихожая была пуста. Входная дверь была закрыта. На крючке не висела знакомая чёрная куртка Салли. На полу не стояли его кроссовки, аккуратно зашнурованные, которые Ларри снимал с него обычно, когда они заходили в квартиру, влюбленно улыбаясь друг другу. Ларри подбежал к двери, рванул её на себя. На площадке лестницы никого не было. Только эхо шагов, быстро удаляющихся вниз, и тишина, густая, как смола, ворвавшаяся в квартиру вместе с утренним холодом. Он сбежал. Салли сбежал от него. И у Ларри не было ни малейшего представления, куда, зачем, и что он теперь должен делать с этой вселенской, раздавившей его душу виной, которая осталась единственным, что связывало его с тем, кого он только что потерял.