Да не боюсь я!

Тишина в спальне отца была иного качества. Она не была просто отсутствием звука — она была густой и вязкой. Воздух пах старостью, консервацией и поднимающейся снизу сырой землей. На полу, под слоем пыли, угадывались очертания нарисованной мелом пентаграммы, ее линии расползлись и местами стерлись. Дима, сжимая в потных ладонях бант, расческу и мячик, молча расставлял предметы на концах звезды. Его движения были резкими. Каждый нерв звонил, как натянутая струна, ожидая нападения, вопля, чего угодно. Джаст наблюдал, прислонившись к косяку двери, заваленной ящиками, будто баррикадой. Он держал плюшевого медведя и книгу сказок. Вскоре, последний предмет — книжка, лег на свое место, но ничего не произошло. Тишина лишь сгустилась. — Вот же, — вырвалось у Димы сдавленно. Он мысленно ударил себя по лицу. Глупец. Полнейший идиот. — Мы забыли куклу и книгу с заклинанием. Он обернулся к Джасту. Тот медленно, словно просыпаясь, поднял на него взгляд. И лукаво, по-кошачьи, улыбнулся. — Книга с заклинанием, — произнес он с преувеличенной, почти театральной задумчивостью, — как правило, находится в библиотеке. — Блестящее дедуктивное умозаключение, капитан Очевидность, но я не про книгу! — Дима стиснул зубы, чувствуя, как по щекам разливается предательский жар. — Я про куклу! Где она, по твоему? Джаст хмыкнул, оттолкнулся от косяка и сделал пару шагов по комнате, разглядывая мрачные обои с темными разводами и пятнами. — Давай подумаем логически, Снеговичок. Первый этаж полностью пройден, второй этаж - детская, гостевая... но библиотека не тронута. И подвал. Мы в него не заглядывали. Получается две непроверенные локации. Элементарно, Ватсон. — И куда идем? — спросил Дима, пытаясь вложить в голос решимость, которой почти не чувствовал. Джаст остановился и медленно повернулся. Его улыбка стала шире, стали видны острые клыки. В его глазах вспыхнул тот самый холодный, азартный огонек, с которого все и началось. — Как понять «идем»? — он мягко, почти вежливо переспросил. Дима почувствовал, как почва уходит из-под ног в буквальном смысле. Он уставился на Семена. — Что? — Все это, — Черт широким жестом обвел комнату, — был устроен, чтобы ты доказал свое бесстрашие. А что сделал ты, Снеговичок? Ходил у меня за спиной. Позволил Олеже и Леше собирать вещи. Единственное, что ты достал самостоятельно - бант, да и то с моей помощью. Но мы пришли сюда, напомню, чтобы именно ты прошел квест, чтобы именно ты доказал. Вызов изначально был твой. Дима почувствовал, как пол уходит из под ног. Не физически, а морально. Он поджал губы, сжав челюсти так, что заболели виски. — Я не отказываюсь ни от слов, ни от вызова. Выбирай. Куда мне идти? Джаст оценивающе посмотрел на юношу. Молчание затянулось. Затем Черт улыбнулся, но Альфедов так и не понял что выражала чужая улыбка. — Отлично. Себе я выбираю библиотеку. Она, пожалуй, безопаснее. А тебе, следовательно, остается только подвал. Он произнес это с такой сладкой, ядовитой иронией, что у Снеговика заскребло под ложечкой. Но отступать было поздно. — Ладно, — он кивнул, вкладывая в этот кивок всю уверенность, на которую был способен. — Не проблема. Они вышли в коридор. Джаст указал юноше на узкую, почти черную дверь в торце, от которой веяло сырым холодом. Лестница за ней уходила в непроглядную тьму. — Удачи, — сказал Черт без тени насмешки. Потом он повернулся к резной дубовой двери, ведущей, видимо, в библиотеку и исчез. Альфедов остался один.

***

Страх одиночества — это не просто тишина. Это тишина, которая давит на барабанные перепонки, превращаясь в нарастающий гул собственной крови в висках. Это тени, которые не просто пугают, а следят. Потому что некому сказать: «Эй, посмотри туда, это просто шкаф!». Некому разделить с тобой этот парализующий ужас, сделать его меньше, поделив на двоих. Одиночество — это осознание, что если ты закричишь, то услышишь только эхо своего голоса в пустом чреве дома. И никто не придет. Дима спускался по скрипучим, сырым ступеням в подвал и чем глубже он спускался, тем больше темнота переставала быть просто отсутствием света. Она становилась сущностью. Физической, осязаемой. Она давила на барабанные перепонки, заставляя собственное дыхание звучать оглушительно громко. Она пробиралась под одежду, оставаясь на коже липкой пленкой. И в этой абсолютной, кромешной изоляции его главный страх — страх одиночества — начал просыпаться. Подвал оказался лабиринтом из старых ящиков, покосившихся стеллажей с пустыми банками и накрытой паутиной садовой утвари. Единственным источником света была тусклая, покрытая грязью лампочка под потолком. Она отбрасывала прыгающие, уродливые тени. Воздух был ледяным и пах землей, плесенью и чем-то металлическим, словно кровью. Альфедов шарил по полкам дрожащими руками. Его дыхание свистело в абсолютной тишине. Каждый стук собственного сердца отдавался в ушах глухим барабанным боем. Один. Один. Один. И тогда юноша увидел ее. Она сидела на старом сундуке в углу последней комнаты. Фарфоровая кукла в грязном кружевном платье. Ее стеклянные глаза, огромные и безжизненные, ловили отсвет фонаря и отражали его обратно, делая взгляд живым и от того еще более жутким. Рот был подрисован в крошечной, безобидной улыбочке. Волосы, когда-то белокурые, спутались и потемнели. На щеке была нарисована тонкая трещинка, похожая на слезу. Снеговик замер. Рука дрожала, но он все же протянул ее. Пальцы коснулись холодного фарфора. В ту же секунду на него обрушилась абсолютная, беспросветная, физически осязаемая тьма. Он инстинктивно напрягся и прижал куклу к груди. Затем Альфедов услышал голос. Совсем рядом, прямо у его левого уха. Детский, певучий, но содержащий жилу безумия. — Твой дружок тебя бросил? — прошептала актриса, и Дима почувствовал холодное дуновение на щеке. Он отпрянул, ударившись спиной о стеллаж. Что-то звонко покатилось по полу. — Не расстраивайся. Когда меня все бросили, я тоже грустила. Папа, мама... Но потом я поняла. Пауза. Альфедов замер, не дыша. Его глаза бешено метались в темноте, но видели только черные пятна да цветные вспышки от напряжения. — Быть одной - это сущее удовольствие, — голос пропел, переместившись куда-то вправо. — Никто не мешает. Никто не предает. Никто... не уходит. Снеговик слышал легкие, шаркающие шаги вокруг себя. — Хочешь, я убью его? — прошептала девушка прямо в лицо. Он чувствовал ледяное дуновение на щеке. — Тогда ты навсегда останешься совсем один, прямо как я. Мы будем играть вместе в прятки! Жуткий, сухой, лающий хохот раскатился по подвалу, удаляясь, растворяясь в лабиринте помещений. «…останешься совсем один. Навсегда.» Эти слова сработали как спусковой крючок. Все поехало под откос. Паническая атака накрыла его не волной, а черной, смолистой субстанцией. Она не пришла извне — она вырвалась наружу из самой глубины, из той дыры в груди, которую он годами игнорировал и боялся. Сначала — ощущение, что стены сдвигаются. Нет, не сдвигаются — они дышат, пульсируют, медленно, неумолимо сжимая пространство вокруг него. Потолок наваливается тяжестью всей земли над ним. Воздух стал ватным, его невозможно вдохнуть полной грудью. Дима судорожно глотал ртом, но кислорода не хватало. В ушах зазвенело, звуки внешнего мира утонули в нарастающем гуле, идущем изнутри черепа. Сердце выскакивало из груди. Бешеный, неритмичный барабанный бой, отдававшийся болью в горле и висках. Казалось, оно вот-вот разорвет грудную клетку. Руки и ноги онемели, стали ватными, непослушными. По коже бежали мурашки, волны то жара, то леденящего холода. Его начало трясти мелкой, неконтролируемой дрожью, от которой стучали зубы. «Я один. Совсем один. не придет. Никто не придет. Я никому не нужен. Я умру. Я исчезну, и меня даже не будут искать». Мысли неслись обрывками, каждая попадала, вцеплялась в самое больное. Темнота перестала быть пустотой. Она наполнилась монстрами из детских кошмаров, тенями и другими страхами. Альфедов зажмурился, но это не помогло. Он скрючился на холодном деревянном полу, обхватив голову руками. Время перестало существовать. Это могла быть минута. Или десять. Или целая вечность. Он сидел, сгорбившись, прижав к животу холодную куклу, давясь беззвучными рыданиями, которые не могли вырваться из перехваченного горла. Слезы текли по лицу горячими, постыдными ручьями, смешиваясь с потом. Он был раздавлен. Уничтожен. И самым ужасным было то, что рядом не было никого, кто мог бы протянуть руку. Он умирал от страха в полном одиночестве. Потом раздались шаги. Настоящие, тяжелые, четкие. Не шаркающие, не игривые. Они приближались по коридору. Новая волна ужаса, леденящего, парализующего. Это она...? Он вжался в стену, затаив дыхание, которого и так не было. Шаги остановились в метре от него. Юноша почувствовал присутствие. Чье-то дыхание. И затем — прикосновение. Рука легла на его сведенное судорогой плечо. Контакта с ледяными пальцами Альфедов не вынес. Дима хрипло, сорванно вскрикнул и отполз назад, ударившись затылком о ящик. Кукла выпала из его ослабевших пальцев и со звонким стуком упала на пол. — Кто это?! — его голос был чужим, разбитым, полным слез и паники. — Отстань! Отстань от меня! Снеговик вытер лицо рукавом, но слезы текли снова. Он ничего не видел, только черноту и смутный силуэт перед собой. И в этой черноте щелкнул, разрезая тьму узким лучом, фонарик. Свет ударил ему в лицо, заставив зажмуриться, но тут же опустился на пол, осветив грязные доски и упавшую куклу. В луче света, у его ног, стояли чьи то ботинки. Знакомые. — Успокойся. Это я. Голос Джаста. Но не тот — не бархатный, не ироничный, не ядовитый. Более плоский, близкий и твердый. Альфедов не мог говорить. Он только смотрел на эти ботинки и судорожно глотал воздух, пытаясь хоть как-то вдохнуть полной грудью. Рыдания все еще выбивались из него мелкими, постыдными спазмами. — Дыши, — сказал Черт, и это прозвучало как инструкция. — Со мной, медленно и глубоко. Вдох... — он сделал громкий, преувеличенно медленный вдох. — Выдох. Дима, повинуясь, попытался. Получилось с третьего раза. Воздух, холодный и пыльный, наконец пошел в легкие, обжигая. Железные тиски на груди чуть ослабли. — Прошло уже десять минут, — продолжил Семен все тем же ровным, лишенным эмоций тоном. Его фонарик медленно скользнул вверх, выхватывая из мрака стеллажи, но не направляясь на лицо Димы. — Ты должен был вернуться, но так и не вернулся. Я уже начал волноваться, пришлось спускаться. Он сделал паузу, давая юноше отдышаться. Тот сидел на полу, обхватив колени, и дрожал уже не так сильно. Слезы постепенно перестали течь. На смену всепоглощающему ужасу пришла оглушающая, унизительная пустота. И стыд. Жгучий, всепожирающий стыд. — Она... она сказала... — прохрипел Дима, не в силах поднять голову. — Я знаю, что она говорила, — сухо прервал его Джаст. — Я был в библиотеке. Там отличная акустика, все слышно. Он подошел ближе, наклонился, заставив Диму вздрогнуть, и поднял с пола куклу. Стряхнул с нее пыль. — Встань, — сказал он уже мягче. — Здесь пол грязный. Альфедов, повинуясь, с огромным усилием поднялся на ноги, которые все еще дрожали. Он оперся о стеллаж, чувствуя, как мир медленно возвращается в фокус. Стыд жег изнутри. — Я... — начал Дима, но осекся. Слова застревали в горле. Семен молчал. Он просто стоял рядом, освещая фонариком пространство под ногами, не направляя луч на лицо Альфедова, давая время и возможность собраться. Альфедов глубоко вздохнул. Выдохнул. Потом еще раз. Дрожь постепенно отступала, превращаясь в противную слабость в коленях. Он вытер лицо рукавом, размазывая остатки слез по щекам. Наверное, выглядел он отвратительно: покрасневший, опухший, жалкий, но выбора не было. Нужно идти. Юноша медленно отлепился от стеллажа и посмотрел на Джаста. Черт стоял вполоборота, его лицо скрывала тень, поза была выжидающей. — Готов? — коротко спросил Джаст. Дима кивнул слабо, но твердо. Джаст сделал шаг к нему и протянул руку ладонью вверх. Снеговик даже заморгал, проверяя, не померещилось ли — на его губах появилась мягкая, почти теплая улыбка. — Держись, — сказал он тихо. — Ноги еще могут подводить после такого. Не хватало, чтобы ты упал на лестнице. У Димы внутри что-то екнуло. Он почувствовал, как щеки заливает предательский, жгучий румянец. Стыд смешался с чем-то другим, неопознанным, отчего сердце пропустило удар. Он не взял Семена за руку. Это было бы слишком... интимно. Вместо этого его пальцы аккуратно, словно боясь обжечься, сомкнулись на крае рукава чужой кофты. Мягкая ткань под пальцами ощущалась якорем. Единственной ниточкой, связывающей с реальностью. Черт ничего не сказал. Просто повернулся и медленно пошел вперед, освещая дорогу своим фонариком и позволяя Диме цепляться за него, как за спасательный круг. Они поднялись по скрипучей лестнице, прошли через темную кухню, мимо гостиной, гаража и ванной. Они шли молча. Вязкая тишина давила на уши, но теперь в ней не было того ледяного ужаса. Потому что рядом был кто-то живой, теплый и дышащий. — Джаст, — голос Альфедова прозвучал хрипло, но ровнее, чем в подвале. — Ты... расскажешь остальным? О том, что случилось? Черт на мгновение замер и остановился. Юноша, не ожидавший этого, чуть не врезался ему в спину и инстинктивно сильнее сжал рукав. Джаст медленно обернулся. — Рассказать? — переспросил он с преувеличенным недоумением. — О чем именно, Снеговичок? Альфедов нахмурился. Внутри шевельнулось раздражение — привычное, почти родное чувство, вытесняющее остатки паники. — Не коси под идиота! — сказал он уже смелее, чем минуту назад. В голосе прорезались привычные нотки. Джаст почти мурлыкнул — низко и довольно, от чего по спине Димы пробежали мурашки, но уже совсем другого рода. — Я правда не понимаю, о чем ты, Снеговичок. Мы просто ходили по подвалу. Ты нашел куклу, после чего я нашел тебя. Все. Больше ничего не было. Он смотрел прямо в глаза. Без издевки, с полной серъезностью. Дима понял: это предложение. Тот предлагал сделать вид, что ничего не произошло, что он не видел его слез и паники. — Иди в сугроб, Черт, — буркнул юноша, но в голосе не было злости, только усталое облегчение. К этому моменту они уже дошли до спальни отца. Пентаграмма тускло белела на полу, окруженная разбросанными предметами. Дима остановился на пороге, чувствуя, как рука сама собой натягивает рукав кофты, останавливая Семена. Тот послушно замер, обернувшись с легким любопытством. — Черт, — Юноша смотрел куда-то в сторону, на облупившуюся стену. Щеки все еще горели, но голос звучал тверже. — Слушай... будто ты ничего не боишься. Правда? Зачем тогда под дурака косишь? Джаст мягко улыбнулся, почти ласково. — Я не кошу, Снеговичок. Я действительно ничего не боюсь. А им я не расскажу, потому что... — он сделал паузу, — потому что не о чем рассказывать. Мы просто прошли квест. — Да ладно? — Альфедов скептически приподнял бровь. — Ничего не боишься? Прямо вообще ничего? Семен театрально задумался, склонив голову набок. Его лицо приняло наигранно-серьезное выражение, будто он решал сложную математическую задачу. — Ну... И в этот момент из-за его спины, бесшумно и стремительно, вынырнуло бледное лицо в обрамлении растрепанных волос. Актриса материализовалась буквально из воздуха — очевидно, в дверном проеме за спиной Джаста была какая-то ниша. Девушка наклонилась к самому его уху и заорала. Джаст дернулся так, что из его рук выпал фонарик, глухо стукнувшись об пол. Из его горла вырвался короткий, совершенно неконтролируемый высокий, почти детский вскрик. Он отпрыгнул в сторону, врезавшись плечом в косяк, и уставился на жутко хохочущую девушку круглыми от неожиданности глазами. Актриса, довольно ухмыляясь, сделала реверанс и испарилась обратно в темноту коридора, оставив после себя лишь удаляющийся смех. Дима замер. А потом рассмеялся. Сначала это был просто выдох, потом тихий смешок, а затем его прорвало. Он смеялся — искренне, звонко, заливисто, запрокинув голову. Смех вымывал остатки страха, вытеснял стыд, заполнял пустоту внутри чем-то теплым и живым. — Охренеть, — выдохнул он сквозь смех, вытирая выступившие слезы — теперь уже настоящие, от смеха. — Ты бы видел свое лицо! Джаст стоял, вжавшись в косяк. Его щеки медленно, но верно заливала краска. Настоящий, живой румянец, который не скрывал даже полумрак. Он кашлянул, поправил сбившуюся кофту и поднял фонарик. — Это... — начал он, но голос предательски дрогнул. — Это не доказательство. Я просто... не ожидал. — Ага, — Дима все еще улыбался, чувствуя, как внутри разливается странное, пьянящее тепло. — Не ожидал он. Пусть так. И, все еще посмеиваясь, он потянул Черта за рукав к пентаграмме. — Пошли, закончим уже. Дальше все было как в тумане. Снеговик, стараясь не смотреть на Семена, чтобы снова не засмеяться, разложил оставшиеся предметы по лучам пентаграммы, садя куклу в центр. Джаст открыл книгу на нужной странице — закладка там уже была, видимо, организаторы постарались, и начал читать вслух. Его голос звучал ровно, без дрожи. Латынь или что-то похожее лилось речитативом, заполняя комнату древними, непонятными звуками. Альфедов стоял рядом, чувствуя, как воздух вокруг будто бы густеет, вибрирует. А потом — хлопок, тихий, но отчетливый. И свет в комнате зажегся ровным, спокойным светом. Квест был пройден. Они вышли в приемную, щурясь от нормального, не игрового света. Секби и Альцест уже сидели на обшарпанном диванчике, попивая автоматный кофе из бумажных стаканчиков. Увидев их, оба вскочили. — Ну как? — выдохнул Альцест, разглядывая Диму так, будто видел привидение. — Алфед, ты как? Мы думали, ты сразу сдашься. — Ага, — поддержал Секби, но в его голосе слышалось искреннее уважение. — Мы то вышли, а ты... Джаст, что, один проходил? Или вы вместе? Дима открыл рот, не зная, что ответить. Но Черт его опередил. — Вместе, — сказал он спокойно. — Снеговик молодец. Дотащил меня почти до финала. — Да ладно? — Альцест заулыбался. — Ну, Дима, молодец! А мы уж думали, ты струсишь. Признаем, ты реально смелый. Снеговик почувствовал, как щеки снова начинают гореть. Смешной. Еще бы они знали... — Да бросьте, — буркнул он, отводя взгляд. — Обычный квест. Администраторша провела оплату и попросила оставить отзыв на сайте, после чего ребята засобирались на выход, оживленно переговариваясь, пересказывая друг другу свои эмоции и впечатления. Леша все еще потирал прищемленный палец и клялся, что никогда в жизни больше не полезет в шкаф. А Ящер увлеченно слушал рассказы Семена о том, что было в квесте после их ухода. Дима шел чуть позади, ноги все еще чувствовали слабость, а в голове царил полный хаос. Он смотрел на широкую спину Черта, который шел впереди, рядом с ребятами, что-то рассказывал и жестикулировал. Альфедов не понимал его. Совсем. Зачем Джасту все это? Почему он не рассказал? Почему протянул руку помощи? Почему позволил уронить свое достоинство, соврав друзьям о том, что Дима все тащил на себе? Стыд все еще жег где-то глубоко внутри, но рядом с ним пульсировало что-то другое: теплое, щемящее, благодарное. И огромное, огромное непонимание. Джаст был для него загадкой. Темнотой, в которой не страшно, а интересно и комфортно. Друзья уже подходили к выходу. Юноша все еще смотрел в спину, пытаясь разгадать эту головоломку. И в этот момент Джаст, будто почувствовав его взгляд, обернулся. Он тепло улыбнулся и подмигнул. Одно короткое, быстрое движение века, которое длилось долю секунды. Дима почувствовал, как краска заливает щеки, уши, шею. Все лицо просто полыхало огнем. Он отвел взгляд, уставившись в пол, но ноги сами собой прибавили шаг. Он почти догнал компанию, поравнялся с Чертом и прошел мимо, чувствуя на себе его взгляд. — Эй, Снеговичок, — донеслось сбоку. — Догоняй. И Альфедов, все еще красный как рак, ускорился, чтобы нагнать ушедших вперед Альцеста и Секби. Он не оборачивался, но краем глаза видел, как Джаст идет рядом, чуть позади, и улыбается чему-то своему. На улице моросил мелкий, противный осенний дождь. Ребята закутались в капюшоны, обсуждая, куда пойти дальше — в кафе или сразу по домам. Дима слушал вполуха. Он смотрел на серое небо, на мокрый асфальт, на желтые листья, прилипшие к тротуару. Ему было странно. Странно и ново. Он проиграл, он показал свою самую уязвимую, самую постыдную сторону. И тот, кто должен был смеяться громче всех, — промолчал, прикрыл и протянул руку. «Пусть так», — подумал Снеговик, вспоминая свои же слова. И улыбнулся. — Алфед, ты идешь? — крикнул Леша. — В кафе около дома зайдем, там вкуснее всего. — Иду, — ответил Альфедов и, на секунду задержав взгляд на Черте, который стоял чуть поодаль, засунув руки в карманы, шагнул вперед. Джаст перехватил его взгляд и снова коротко, почти незаметно улыбнулся. И пошел следом. А Дима, чувствуя, как щеки снова начинают гореть, ускорил шаг, чтобы догнать друзей. И впервые за долгое время ему не хотелось сбежать от этого чувства. Оно было странным, теплым, и, кажется, совсем не страшным.