Дышать тобой

Он возвращался снова и снова. Не потому что надеялся увидеть. Потому что иначе внутри всё просто взорвалось бы нахуй. Дома тишина жрала его заживо. Зуд в носу не давал спать, не давал думать ни о чём другом. Он лежал, уставившись в потолок, тёр нос кулаком до красноты, вдыхал резко, жадно — ничего. Только воспоминание о том сладковато-солёном с горчинкой, которое ударило в лицо всего один раз и исчезло. Он злился. Злился так, что кулаки сжимались сами, ногти впивались в ладони до крови. Он злился на себя, на этот дефектный нос, на того парня, который показал единственный живой запах и унёс с собой. Он садился в Camaro. Гнал молча. Парковка. Фонарь гудит. Дверь скрипит. Жар в лицо. Бас в грудь. Толпа. Он проходил сквозь неё, люди отшатывались, чувствуя, что от него несёт перегаром и злостью. Колонна. Сигарета. Руки дрожали. Вдох. Дым горький. Взгляд в центр. Пусто. Он стоял и смотрел на это место часами. Люди топтали его. Он злился. Вдыхал через нос упрямо, злобно. Ничего. Зуд сводил с ума. Он тёр нос так, что кожа шелушилась. Злился сильнее. Он начал подходить к бару. Не сразу. Сначала просто стоял и смотрел. Потом, через пару вечеров, подошёл. — Тот парень. Высокий. Танцует один. Бармен поднял взгляд. Устало. — Много народу. Не запоминаю. Билли стоял. Не уходил. Смотрел. — Чёрные волосы. На BMW. Бармен хмыкнул. — Не был дней пять. Может шесть. А тебе зачем? Билли молчал. Злился. Уходил. Потом возвращался. К той же стойке. — Стив. Бармен раздражался. — Не приходил. Отстань. Билли стоял. Ждал. Злился. — Харрингтон, — буркнул бармен однажды, когда Билли уже четвёртый раз за вечер подошёл. — Стив Харрингтон. Всё. Пиздец, отъебись. Билли кивнул. Ушёл. Внутри всё кипело. Фамилия. Это было что-то. Он повторял её про себя всю дорогу домой. Стив Харрингтон. Злился. Потому что этого было мало. Потому что зуд не проходил. Он возвращался снова. К барменше с пирсингом. — Харрингтон. Она улыбнулась криво. — Закрытый он. Приходил обычно по выходным. Иногда пропадал на две недели. Больше ничего. Он кивнул. Ушёл. Злился. Две недели. Значит, он может не появиться ещё долго. Зуд усилился. Он тёр нос в машине всю дорогу. Кожа горела. Потом снова к лысому. — Харрингтон. Бармен вздохнул тяжело. — USC. Слышал, что-то с кино. Больше ничего. И не спрашивай больше, заебал. Билли стоял ещё секунду. Злился. Кивнул коротко. Ушёл. USC. Кино. Он сидел в машине на парковке. Сигарета тлела. Он смотрел на дверь клуба. Вдыхал медленно, глубоко. Ничего. USC. Кино. Закрытый. Приходил по выходным. Пропадал на две недели. Эти крохи ложились в него тяжело. Каждая, как удар в живот. Он собирал их не потому, что хотел знать. Он собирал их потому, что иначе эта пустота сожрала бы его целиком. Он злился на всех: на бармена, на барменшу, на вышибалу, на себя. Злился, потому что тело болело от зуда, от этой тишины, от того, что он не мог вдохнуть и почувствовать хоть что-то. Он прикусил губу. Кровь потекла. Вкус металла. Он вытер рукавом. Завёл мотор. Ехал в ночь. Не домой. Просто ехал. Потому что стоять на месте было невыносимо. Он знал теперь: Стив Харрингтон учится в USC. Что-то с кино. Закрытый. Приходил по выходным. Пропадал на две недели. И это всё, что у него было. Но этого хватало, чтобы злиться дальше. Чтобы продолжать дышать. Он нажал на газ. Покрышки взвизгнули. Дорога была пустой. Как центр танцпола. И как он сам внутри.