Wristband

***

Радостно выбежав со школы, ты направилась к своей «парковке» - залитому солнцем уголку, где асфальт был исцарапан следами шин и где уже должен был ждать Хару. Воздух пах летом, выхлопными газами и предвкушением свободы. Ты шла быстро, почти бегом, портфель стучал по бедру, а волосы - розовые и зелёные пряди - развевались на ветру. Завернув за угол, ты услышала его - до боли знакомое и родное: -Юю! Он уже шёл к тебе навстречу - высокий, с расстегнутой на несколько пуговиц ,рубашкой, с рюкзаком через плечо и с той самой улыбкой, что освещала твои детские кошмары и первые победы. Хару. Две недели разлуки - для вас это было вечностью. Он учился в старшей школе на другом конце города, и последнее время там свирепствововали экзаменационные работы, поглощая его целиком. Вы виделись только на собраниях Сириуса - мельком, с кипой бумаг в руках и вечной спешкой. Но сейчас - сейчас он был здесь. Вы встретились посреди дороги, и мир сузился до этого мгновения. Крепко обнявшись-его руки обхватили тебя под лопатками, твои заплелись за его шеей-вы зависли в воздухе, в этом хрупком равновесии близости. Потом произошло следующее. Хару кинул тебя на прогиб - плавно, профессионально, как на тысяче тренировок до этого. Твоё тело выгнулось дугой, волосы коснулись асфальта, но он держал тебя, его ладони надёжно удерживали твою спину на весу, в сантиметре от земли. В этот момент, пока мир переворачивался вверх ногами, твоя рука метнулась к щиколотке - не к рукаву, где нож был привычнее, а к запасному, спрятанному в голенище ботинка. Пальцы сомкнулись на рукояти, вытянули, и ты взялась за лезвие - холодное, острое, знакомое до мозга костей - прижав его к своей ладони, чтобы не поранить. А к его боку, к уязвимому месту между рёбрами, поднесла лишь наконечник. Лёгкое давление. Предупреждение. Игра. Вы пробыли в этой позе ещё несколько секунд - он над тобой, склонившийся, с тенью улыбки на губах; ты в его руках, с ножом у его ребер, с волосами, раскинутыми по грязному асфальту. Солнце светило вам в глаза, и всё было идеально. Потом, синхронно, как одно целое, вы вернулись в нормальное положение - он подтянул, ты подпрыгнула, и вы встали друг напротив друга, заливаясь смехом. Смехом детства, смехом тех, кто прошёл через огонь и воду вместе и знает: другой не подведёт. - Отлично сработано, Юю! - Хару отряхнул рукав куртки, хотя пыли там не было. Его глаза смеялись - тёмные, живые, полные тепла. Это был ваш ритуал. Просто объятиями вы не приветствовали друг друга - слишком много было в вас агрессии, слишком много тренировок, слишком много жизни, где доверие нужно было подтверждать каждый раз. Иногда вы дрались по-настоящему -но в шутку, и до синяков. Иногда - как сейчас, в этой хореографии угрозы и защиты, где нож был символом, а не оружием. Так, смеясь и толкая друг друга локтями, вы пошли к своим байкам - его старому, покрытому наклейками Хонде, и твоей гордости, чёрному японцу с хромированными деталями. Два мотора, два сердца, одна дорога домой.

***

Баджи и Чифую вышли со школы позже - когда коридоры опустели, когда последние учителя захлопнули кабинеты, когда воздух наполнился тишиной, которую можно было разрезать ножом. Они пошли по привычной дороге - мимо спортзала, где отголоски чужих голосов ещё витали в пыли. Чифую болтал о чём-то - про новую мангу, про драку вчерашней ночью, про то, что Майки снова не поставили флажок в бургер. Баджи молчал, кутаясь в свою пиджак, хотя день был до ужаса тёплым. - О, гляди, там Юи впереди идёт, - Чифую замер, указывая пальцем. Баджи поднял глаза. Действительно - в конце дороги, где начинался их путь, стояла она. Не одна. Рядом был парень - высокий, в расстегнутой рубашке, с рюкзаком, с теми же волосами, что и у неё, только естественного цвета. Они что-то обсуждали, стоя близко, слишком близко для чужих. А потом - прогиб. Поворот. Вспышка металла в солнечном свете. Чифую застыл, рот слегка приоткрыт. - Ого, - протянул он, - у неё парень есть, так еще и старшеклассник. Баджи тоже остановился. Его руки сами собой сжались в карманах пиджака, пальцы нашли какую-то пуговицу, зацепились, отпустили. - Да какой парень, скажешь тоже, придурок, - он повторил слова Юи, голос его был ровным, почти ленивым, но что-то в нём дрогнуло - едва заметно, но Чифую, знавший его годами, уловил. - Это семья, - добавил Баджи, и слова эти звучали странно. Он наблюдал, как они смеются, как она толкает парня в плечо, как тот отвечает тем же, и в его груди что-то сжалось - не зависть, нет, у него были друзья. Что-то другое. Что-то, что он не хотел называть. - Брат чтоль? - Чифую переспросил, всё ещё глядя на вас. - Не брат, - Баджи отвёл взгляд, уставившись в трещину на асфальте. - А друг. Но этот друг - семья. Дошло? - В его голосе была колкость, но под ней - что-то ещё. Усталость, может быть. Или удивление собственными словами. - А ты-то откуда знаешь? - Чифую удивлённо посмотрел на друга, на его сжатые плечи, на челюсть, застывшую в напряжении. Баджи пожал плечами, уже отходя вперёд, в сторону, противоположную вашей. - Да так, - бросил он через плечо. - Вчера рассказала. - Ааа, - Чифую кивнул, не понимая, и побежал вслед, оставляя вас позади - вас, ваш смех, вашу странную, опасную, непонятную близость. Баджи шёл быстро, почти бегом, стараясь не оглядываться. Но перед глазами всё равно стояла картина - прогиб, нож, доверие, которое не нуждалось в словах. Он думал о Майки, о Шиничиро и о Казуторе, о своём обещании, о том, что семья - это те, кто остаются. И думал о том, как она сказала «семья», когда рассказывала о Хару - легко, естественно, как о чём-то само собой разумеющемся. Он не знал, почему это зацепило его. Почему он повторил её слова. Почему сейчас, идя по знакомой дороге, он чувствовал себя чужаком - не в своём мире, а в чужом, где люди приветствуют друг друга ножами и смеются над опасностью. - Эй, Баджи, ты чего тормозишь? - крикнул Чифую впереди. -Ничего, - отозвался он, ускоряя шаг. - Просто ветер. Но ветра не было. Было только солнце, красивое и чужое, и чьи-то чужие байки, уносящиеся куда-то - туда, куда он не был приглашен.

***

Вы упали на диван с двумя баночками мороженого - тяжёлыми, холодными, и долгожданными. Твоя банка - шоколадная, густая, с кусочками тёртого какао, которые таяли на языке, оставляя горьковато-сладкое послевкусие. Ты была той ещё сладкоежкой, и этот вкус - тёмный, но в тоже самое время, сладкий, насыщенный, почти взрослый - был твоим с детства. Хару выбрал ванильное с карамелью - предсказуемо, классика, в его стиле. - Ну что, готов? - с искорками в глазах ты смотрела на него, приподнявшись на локте. Мороженое холодило ладонь, но ты не спешила открывать - ждала, пока он усядется поудобнее, пока его глаза загорятся тем особым любопытством, что было только у него. - Ну давай рассказывай уже! - Хару откинулся на спинку дивана, банка замерла в его руке, забытая. Было видно - он ждал. Две недели молчания, две недели контрольных и коротких разговоров по телефону, и вот оно - долгожданное, настоящее, живое. Ты улыбнулась, открывая крышку. Холодный пар поднялся к лицу, пахнуло шоколадом и зимой. - В среду, - начала ты, закидывая ногу на ногу, - когда я уже собиралась уезжать, какие-то два парня сказали, что у меня зачётный байк. Я была не в настроении, поэтому просто сказала спасибо и уехала. Хару смотрел на тебя с каким-то расстройством - в его глазах читалось: «Опять ты так с людьми?» Ты знала этот взгляд. Он всегда так смотрел, когда ты была слишком резкой, слишком холодной, слишком... собой. - Да не смотри ты на меня так! - ты ткнула его в плечо ложкой. - Слушай дальше. Он отмахнулся, но улыбнулся - той самой, лучезарной, что разгоняла тучи. - Так вот, дома закончилось мороженое, - ты съела первую ложку, позволяя шоколаду растекаться по языку, - и вечером я пошла в магазин. Всё было хорошо до определённого момента. Я увидела, как какой-то мудак подкрадывается к девочке. Мои друзья у меня всегда с собой, ты знаешь. Ты потянулась к щиколотке, к невидимому ножу, и Хару кивнул - он знал. Знал с семи лет, когда ты показала ему свой секрет. - Ну и отогнала его, короче, - ты махнула рукой, как будто отгоняла муху, но Хару уже сидел иначе - выпрямился, банка мороженого забыта на коленях. Его лицо было встревоженным и гордым одновременно - он всегда так реагировал, когда ты рисковала. Хотел бы защитить, но знал, что не может. И гордился тем, что ты справляешься сама. - Да не парься, всё нормально, - успокоила ты его, коснувшись его запястья - легко, как прикасаются к котенку, чтобы не спугнуть. - Бла-бла-бла, и пошла я домой. Но уже на подходе поняла, что браслета на руке нет. Ты замолчала, проглотив комок в горле. Даже сейчас, в безопасности, в тепле, с мороженым в руке - сердце сжалось при воспоминании. Хару заметил. Он всегда замечал. - Я в панике побежала обратно, - продолжила ты тише. - Ни браслета, ни Эммы. Так зовут ту девочку. В четверг я обошла всю школу и не нашла ни одной ученицы с таким именем. В полном расстройстве я уже собиралась ехать к тебе, как бах - и в том же месте стояли те два парня. И они вернули мне браслет. Прикинь? Ты подняла руку, показывая браслет - бордовые бусины, лисичка, всё на месте. Хару протянул пальцы, коснулся шарма - осторожно, как будто это был реликвия. - Вечером, после тренировки, я решила прогуляться и поехала к парку, - ты снова оживилась, мороженое уже таяло, но ты не замечала. - Там опять встретила Эмму. Точнее, это она меня встретила. А вот потоооом,- ты растянула слово, наслаждаясь моментом, - она представила меня своим друзьям и брату. А знаешь, кто её брат?Сам Манджиро Сано. Ты остановилась, чтобы посмотреть на реакцию Хару. Его глаза были широкими, зрачки расширенными - от света или от напряжения, ты не знала. - Ты не шутишь? Реально? - его голос был шёпотом, почти благоговейным. - Он даже поклонился мне, - ты захихикала, закрывая лицо руками. - Поблагодарил за Эмму. Это было самое неловкое зрелище в моей жизни. Представляешь? Майки! Поклонился! Мне! Хару рухнул на спинку дивана, хохоча - звонко, заразительно, так, что диван содрогался под вами обоими. - Но более того, - ты подождал, пока он успокоится, - остальные... это не просто друзья. Это почти вся верхушка Тосвы! Заместитель капитана - Кен Рюгуджи, ну, как мне сказали, можно просто Дракен. Капитан второго отряда - Мицуя Такаши. И капитан первого отряда - Баджи Кейске, как я поняла, со своим замом Чифую Мацуно. Последние два как раз вернули мне браслет. Ты остановилась, чтобы отдышаться и съела еще - мороженое уже превращалось в шоколадное молоко, но было не менее вкусным. - На самом деле, - призналась ты, глядя в свою банку, - они классные ребята. Мне даже удосужилось погулять с ними. А ещё Эмма предложила обменяться номерами и сказала, что мы теперь подружки. Ты подняла глаза на Хару. Он смотрел на тебя - пристально, внимательно, с той странной смесью радости и... чего-то ещё. Чего-то, что ты не могла уловить. - Я до сих пор не верю, Хару, - шепнула ты. - Это как сон. Как будто я вошла в другую историю, и мне нравится там находиться. Хару молчал. Потом протянул руку и коснулся твоей - ладонью к ладони, тёплой к тёплой, сквозь холод банок с мороженым. - Ты заслуживаешь, - сказал он тихо. - Чтобы истории случались с тобой. Хорошие истории. Ты улыбнулась, сжимая его пальцы. За окном потихоньку темнело, а в комнате - в этой комнате, с шоколадным мороженым и лучшим другом - было светло. Надолго.

***

Неделя прошла в странном покое. Ты гуляла с Эммой чуть ли ни каждый день и несколько раза вместе с мальчиками, провела собрание с ребятами Сириуса, вечерами сидела с Хару на крыше его дома - он учился, ты болтала, и всё казалось нормальным. До сегодняшнего утра. Ты нашла письмо в почтовом ящике - без марок, без обратного адреса, просто конверт с твоим именем, написанным чужим почерком и с датой, день, когда ты впервые гуляла с мальчиками и Эммой. Внутри - фотография. Молодая женщина, похожая на тебя, стоит рядом с мужчиной в дорогом костюме. На обороте дата - два месяца до смерти твоих родителей. И подпись: «Твоя мама знала, что умрёт. Спроси у Хару Мори, почему он молчит». Ты сидела на крыльце, пока Микайо уехал на работу, и смотрела на фотографию, пока солнце не начало обжигать пальцы. Потом поехала к Хару. Не звонила. Не предупреждала. Просто приехала. Он открыл дверь в пижаме, с растрёпанными волосами, с этой его улыбкой - «Юю, что случилось?» - но замер, увидев твоё лицо. - У тебя есть минута, - сказала ты, и голос твой был чужим, металлическим. - Потом я уеду. Или ты говоришь правду, или я узнаю её без тебя. Хару отступил, пропуская тебя внутрь. Его дом был большим, пустым, всегда пахло табаком. Ты никогда не спрашивала, чем занимается его семья, точнее занималась, его родители тоже мертвы. Сейчас это казалось ошибкой. Ты бросила фотографию на стол. Он посмотрел - и побелел. Не испугался. Побелел от осознания, что время вышло. - Юю, - начал он, и протянул руку, но ты отступила. - Это не то, что ты думаешь. - Я ничего не думаю, - сказала ты. - Я не знаю, что думать. Потому что ты - ты, Хару, - всегда говорил мне всё. Всё. А теперь я узнаю, что моя мама знала о смерти, а ты знал, что она знала, и никому не сказал, даже мне. Хару сел. Просто опустился на стул, как мешок. - Мой отец, - сказал он тихо. - Он работал с твоими родителями. Не дружил - работал. Они все были в одном... проекте. Я не знаю деталей, Юю, клянусь. Но я знаю, что твои родители искали выход. Хотели уйти. И мой отец и мать... Он замолчал. Ты ждала, рука невольно потянулась к ножу в рукаве - не для угрозы, нет. Для успокоения. Пальцы нашли рукоять, и мир слегка стабилизировался. - Твой родители что? - спросила ты. - Предупредили тех, против кого они работали, - выдохнул Хару, и в его глазах были слёзы. Не пролитые, застывшие. - Не хотели. Их заставили. У них была информация, компромат, их тоже шантажировали. Но они сделал это. И я узнал. Ты стояла, прижав нож к бедру, и чувствовала, как что-то ломается внутри. Не гнев. Это было бы просто. Это было... опустошение. Пустота, где не было уверенности. - Почему ты не сказал? - шёпотом спросила ты. - Потому что боялся, - Хару поднял глаза, и в них читалось всё - стыд, страх, любовь, отчаяние. - Боялся потерять тебя. Боялся, что ты уйдёшь. - он произнёс это с горечью. Ты отвернулась. Окно, сад, дорога, свобода. Но ноги не слушались. - Письмо пришло не сегодня. Ты писал мне в тот вечер, - сказала ты вдруг. - Когда я была с ребятами. Не случайно? - Нет, - признал он. - Я следил. Через друзей, через знакомых. Я знал, где ты, с кем, и я... я боялся, точнее боюсь за тебя. Ты рассмеялась. Звук был уродливым, чужим. - Хару, ты предал моих родителей, нет, до них мне особо нет дела, ты предал меня. Ты знал, кто виноват, и молчал. И теперь ты говоришь о страхе? - Я говорю о том, что люблю тебя! - крикнул он, вскакивая, и голос его лопнул, как натянутая струна. - Не так, как думают! Я люблю тебя как семью, как воздух, как единственное хорошее, что у меня есть! И я выбрал - выбрал! - сохранить это, даже если это значит лгать! Ты замерла. Он никогда не кричал. Никогда. - Ты выбрал, - повторила ты медленно. - За меня. Ты решил, что я не выдержу правды. Что я слабая. Что мне нужна защита. - Ты была ребёнком, - прошептал он. - Я была твоим другом, - ответила ты. - И ты использовал это. Моё доверие. Мою слепоту. Рука с ножем поднялась - не для удара, нет. Ты положила оружие на стол между вами. Жест. Предложение. Ультиматум. - Я ухожу, - сказала ты. - И ты не следишь за мной. Не звонишь. Не приезжаешь. Когда я буду готова - если буду - я сама найду тебя. - Юю... - Нет, - ты подняла ладонь, и он замолчал. - Ты говорил, что насилие - это не мой язык. Что я умею больше. Так вот, Хару, сейчас я использую его. Это нож - он мой голос. И я говорю: стоп.

***

Ты вышла, не оглядываясь. Дверь захлопнулась за спиной - тяжело, окончательно, как приговор. Мотоцикл завёлся с полуоборота, рёв мотора заглушил всё: его голос, если он кричал; твои мысли, если они ещё работали; прощание, которого не было. Ты уехала - быстро, бесцельно, просто чтобы двигаться. Улицы проносились серыми разводами, фонари зажигались один за другим, и всё это казалось чужим, ненастоящим, снятым по ту сторону стекла. Остановилась только у парка - того самого, где неделю назад впервые гуляла с ними, с этими людьми, которые ещё не знали, как ты выглядишь, когда тебе доверяют. Пусто. Вечер поглощал последний свет, сумерки размазывали границы между днём и ночью, между тем, кем ты была, и тем, кем стала. Ты достала телефон. Пальцы сами набрали номер - не Хару. Не его, который всегда был первым, всегда знал, всегда ждал. Что было непривычно. Что было - предательством? Освобождением? Ты не знала. Ещё не знала. - Чифую, скинь мне номер Баджи смской. Он взял трубку быстро - за неделю вы очень хорошо сдружились. За неделю научились понимать по интонации, по паузе, по дыханию. Тебя это поражала, но таковым оно и было. Он не спросил, почему. Не спросил, всё ли в порядке. Просто сказал «хорошо» - и сбросил. Через мгновение пришло сообщение с номером. Цифры, ничего не значащие. Всё значащие. - Алло? Голос Баджи был удивлённым - не подделкой, не маской. Настоящим. Ты услышала это и почувствовала странное - не страх, не надежду. Просто факт. Он здесь. Он ответил. - Мицуя говорил, что ты проверяешь меня, - сказала ты, и голос твой был ровным, пустым, новым. - Хочешь проверить ещё? Сейчас. Я одна, и мне нужно, чтобы кто-то был рядом. Без вопросов. Пауза. Длинная, гудящая. - Где? - спросил он просто. Ты назвала место. Положила трубку. Села на скамейку, нож всё ещё в руке - не для защиты, нет. Для напоминания. Что язык насилия ты знаешь. Что он твой. Что теперь, когда слова предали, осталось только это. Баджи приехал через двадцать минут. Один. Без Чифую, без Майки. Он сел рядом, не касаясь тебя, не спрашивая. Просто сидел, пока сумерки сгущались в ночь. - Хару, - сказал он наконец. Не вопрос. - Хару, - подтвердила ты. - Он врёт? - Он молчал. Это хуже. Баджи кивнул. Он понимал. Конечно, понимал, этот человек понимал и видел все. - Что нужно? - спросил он. Ты посмотрела на нож в своей руке. На его руки - в шрамах, в сбитых костяшках, в силе, которая никогда не притворялась чем-то другим. - Научи меня, - сказала ты. - Не драться. Думать. Как ты. Как те, кто не ломается, когда мир врёт и ломает. Баджи повернулся к тебе. В его глазах не было жалости. Было узнавание. Себя в тебе. Того, кто учился говорить кулаками, потому что слова предали первыми. - Это долго, - сказал он. - И больно. - Я знаю, - ответила ты. - Я готова. Он протянул руку - ладонь вверх, открытая, беззащитная. Ты положила нож в его ладонь. Он взял его, осмотрел, и не вернул. - Первый урок, - сказал он. - Оружие - это инструмент. Не голос. Не замена. Просто инструмент. Голос - это то, что остаётся, когда оружие сломано. - У меня нет голоса, - призналась ты. - Будет, - он встал, протягивая тебе руку. - Приходи завтра. К шести. Будем учиться. Ты взяла его руку. Она была тёплой, шершавой, честной. - Почему помогаешь? - спросила ты. - Не из-за Эммы. Не из-за Майки. Почему? Баджи посмотрел на небо, на первые звёзды, на что-то за горизонтом. - Потому что ты спросила, - сказал он просто. - Никто не спрашивает. Все думают, что знают. А ты спросила. Он ушёл к мотоциклу, оставляя тебя ни с чем, с пустотой, с первым уроком, который ещё не осознала. Ты сидела ещё долго. Думала о Хару - о его слезах, о его выборе, о его любви, которая оказалась клеткой. Думала о Баджи - о его открытой ладони, о его «будет». И думала о себе. О том, что насилие - твой язык, да. Но не единственный. Что можно научиться другому. Что можно пережить предательство и не стать предателем самой. Ты поехала домой. Медленно, по ночным улицам, где каждый фонарь был островком света в твоей новой, неизвестной жизни. Завтра - шесть. Урок. Начало. А сегодня - сон, если повезёт. И прощание с тем, кем ты была. С той, что верила, что дружба защищает от всего. Теперь ты знала: дружба защищает только тех, кто защищает её сам. Честно. Без молчания. Без выбора за других. Ты приехала домой. Микайо спал. Ты прошла мимо его двери, прижав ладонь к дереву - прощание, извинение, обещание. Завтра всё начнётся по-новому.

***

Время приближалось к шести часам вечера. Ты ждала на той же лавке - или на похожей, все лавки в мире казались одинаковыми, когда на них ждёшь. Баджи подъехал, но не подходил. Стоял у мотоцикла, руки в карманах, смотрел на тебя - оценивая, проверяя, решая. Ты поняла: он не подойдёт. Это часть урока. Ты должна сама. - Поехали, - сказал он, когда ты подошла. Коротко, без приветствия, без вопроса «как ты». Ты молча села на свой байк и поехала за ним. Он вёл через город, который менялся - от спальных районов к центру, от тишины к шуму, от знакомого к чужому. Вокруг яркие вывески, неон, высокие здания, жизнь била ключом, пульсировала, кричала. Но он свернул в переулок, потом в ещё один - и вы оказались у единственного непримечательного здания, серого, затерянного между блестящими башнями. Пятнадцать пролётов. Лестница пахла мочой и старой краской. Ты шла за ним, считая шаги, считая этажи, считая своё дыхание. На крыше - ветер. Высота. Твой страх, который ты тщательно прятала даже от себя. Баджи подошёл к краю - но на безопасное расстояние, метра три, четыре. Сел, выпрямив ноги, так ,что ступни свисали в пространство. Ты замерла. Высота кружила голову, сжимала горло, заставляла сердце колотиться в висках. - Чего встала, боишься чтоль? В голосе - издёвка, но не злая. Проверка. Он всегда проверял. Его слова привели тебя в чувства. Страх не исчез - нет, он остался, живой, дышащий. Но ты сделала шаг. Потом ещё один. Подошла и села рядом, не так близко, как он, но рядом. Так. Чтобы ноги не свисали. Руки сжимали край бетона, пока костяшки не побелели. - И зачем ты пришла? - он звучал задумчиво, как вчера, как всегда. Ты открыла рот, чтобы сказать что-то подходящее. Но он смотрел на тебя - сквозь тебя - и ложь умерла, не родившись. - Чтобы научиться думать, - сказала ты. - Как ты. - Не, думать - это не прям в моём стиле, - он усмехнулся, глядя на город внизу. - Я вижу. Различаю. Это другое. Ты кивнула. Не понимала ещё, но кивнула. Прошло три часа. Три часа - и он спрашивал одно и то же: «Что видишь?» Ты описывала прохожих внизу, на улице, куда не доставал свет фонарей. Не внешность - он останавливал, когда ты начинала с «высокий, в кофте». Нет. Намерения. Страх. Спешка. Ты часто ошибалась. Видела угрозу там, где была просто спешка. Не замечала опасность, пока он не указывал - «смотри, как идёт. Слишком ровно. Смотрит, но не видит». Он поправлял. Без похвалы, когда угадывала. Без критики, когда ошибалась. Просто факты. Просто - снова. Ты устала. Глаза слезились от ветра, от напряжения, от невысказанного. Надоело. И бесило - эта его невозмутимость, эта уверенность, что он всё видит, а ты - слепая. - Баджи, мы долго тут ещё сидеть будем? - Иди, - он не обернулся. Голос был блаженным, почти медитативным, и это взбесило тебя сильнее всего. - Я не держу. Психанув, ты встала. Ноги затекли, спина ныла, горло пересохло от ветра. Ты пошла к лестнице - быстро, шумно, с обидой, которая казалась справедливой. Но дошла до двери. И остановилась. Рука на ручке. Холодный металл. За спиной - он, город, урок, который не закончен. Перед тобой - лестница, улица, дом, Хару, всё старое, всё сломанное. Ты развернулась. Вернулась. Села рядом, не глядя на него, смотря вниз, в огни, в жизнь, которая продолжалась без тебя. - Завтра в это же время, - сказал он. Не вопрос. Не приглашение. Утверждение. Ты и слова сказать не успела. Он знал. Он всегда знал.

***