heaven's mistake

Белокурый юноша стоял в помещении за алтарем, где в обычное время расхаживали служащие церкви. Рядом с ним сейчас располагался темноволосый парень, на вид лет около 25. Тот, в свою очередь, крайне недовольно поглядывал на черта, что стоял подле него. Кажется, Николай и сам не знал, отчего брюнет так строг к нему сейчас. Возможно, из-за того, что собственный хвост умудрился обхватить Федора за торс, нагло притягивая к себе и не предоставляя возможности отстраниться. — Мой прелестнейший друг, ты ведь знаешь, как я скучал.-В то время как Яновский ластился, он не получал взамен ни слова (судя по всему, Фёдор уже смирился с тем, что Николай не перестанет его донимать, даже несмотря на то, что Достоевского можно почти правдиво называть правой рукой божества). — Как жаль, что ты дожил до этой встречи, -мужчина всё же отпрянул, став отряхиваться и поправлять волосы. Эти встречи стали обыденностью ещё с того момента, как чёрт впервые заявился в церковь. — Что тебе нужно на этот раз? У меня служба.-В отличие от белокурого, Фёдор не стремился показываться на людях в собственном обличии. — То же самое, что и всегда-твоё драгоценное внимание. -Белокурый слегка приобнял того, слабо прогибаясь в пояснице. Оба прекрасно осознавали, что далеко не безразличны друг к другу. Однако если Гоголь проявлял эту симпатию почти что открыто, даже слегка приставуче, то старший в целом отказывался воспринимать её. Даже в самой глубине души, несмотря на то, что разум давал себе отчёт о происходящем. — Надеюсь, ты будешь не против того, что сегодня я посижу на службе вместе с тобой.-Разномастные очи с белоснежными, трепещущими ресницами устремили свой чуткий взгляд в чужие. — Обещаю, не буду никого пугать и проблем тебе не доставлю.-Пару раз невинно, почти ангельски похлопав глазами, Яновский уложил свои руки на слегка заостренные плечи друга. — Тебе не место в храме, дьявольский отпрыск, и ты прекрасно это знаешь.-Взор винных глаз стал куда более скептичным и даже в какой-то мере холодным. Однако, в самом деле, брюнет даже слегка привык к нему, несмотря на то, что зачастую вредничает. Серафим всегда стремился узнать побольше о подобных Николаю, и по итогу тот и стал объектом наблюдения, тем более что внешностью забавно выделялся среди сородичей: если бы не небольшие, но широкие отростки на голове в виде коротких рожек и тонкий хвост с заостренным наконечником, то юношу легко можно было бы спутать с херувимом. — Только попробуй что-нибудь вытворить. Тебе не жить, -Хмыкнул священник, произнося это, на удивление, со слабой улыбкой. Спустя порядка десяти минут совместного времяпрепровождения часы пробили ровно 9 часов утра. А значит, пришло время поздней Утрени. Темноволосый мужчина в последний раз поправил собственную форму и предупреждающе окинул строгим взглядом белокурого черта, прежде чем выйти в основную часть храма. Беловласый же невинно улыбнулся, напоследок приобнимая Федора за плечи, но оказываясь отвергнутым. Не сказать, чтобы Яновскому это было безразлично, однако обид парень точно не таил. Это даже слегка забавляло. Но время шло, уже последние 20 минут Николай стоял без дела в самом углу зала. Стало совсем скучно, и вопреки данному недавно обещанию блондин не мог не ослушаться. Неподалеку пробежал мальчик лет шести. В бедовой голове невольно созрел наиужаснейший план. Кто бы мог подумать, что черту может стать до того скучно, что тот решится пакостить? Как минимум-Фёдор, и тот чудесно знал, что так и будет. Серафим и сам не понимал, отчего смягчился и позволил тому своевольничать в его храме. Однако итогом послужило то, что по всему главному залу метался ребенок, звонко кричащий всяческие сквернословия. Приятным бонусом был ехидно посмеивающийся чёрт во всё том же углу. Священнику не составило особого труда разобраться, кто зачинщик данного представления. Вопреки ожиданиям Николая, Достоевский на него даже не взглянул, разве что сообщая об окончании службы. Храм в последующие пару минут всё больше пустел, и в конечном итоге осталось лишь несколько прихожан, что не могло не радовать черта. Проследив за служителем взглядом, выяснилось, что тот ушел в собственную каморку. И совсем неясно, зачем. То ли мужчина знал, что белокурый непременно явится туда, то ли был слишком недоволен поведением черта. Оставалось только последовать вслед за ним. Слабый скрип, и Николай уже в комнатушке, прикрывает за собой межкомнатную дверь. — Дети пошли совсем странные, вовсе их не понять! Сквернословить в главном храме города… Совсем манер нет, не правда ли? -Пунцовые губы приподняли свои уголки в язвительной ухмылке. — Это твоих рук дело.-Взгляд зловеще устремился вбок, а рука потянулась к тумбочке. В ладонь попал пульверизатор со святой водой. Разумеется, до появления Яновского ангел даже не задумывался о подобном, однако после многочисленных пакостей пришлось обзавестись подобной вещицей. Послышалось пару пшиков в сторону черта. — Вот и с чего ты взял, что это я? Доказательств-то нет.-Парень слегка поморщился, делая пару шагов в сторону от священника. — Я вижу всё. К тому же, ты крайне неубедительно врёшь.-Пожал плечами брюнет, откладывая собственную «разработку» в сторону. Если взаправду вспомнить истинную форму Серафима, то можно предположить, что первая сказанная Федором фраза была озвучена взаправду. Пугающее множество распахнутых глаз на вращающихся кольцах и центральный, главный, посередине. Зрелище не для слабонервных, не правда ли? — Зато теперь ты сможешь сполна уделить мне должное время.-Юноша подался ближе, с удовольствием выгибаясь в пояснице. — Не буду. Сейчас мне стоит заняться работой, раз уж от служения ты меня освободил.-Брюнет молча уселся за письменный стол, принимаясь за переписывание писем, словно летописец. Не поддаваться на чужие чертовские провокации было словно не в силах Достоевского. — Ах, да ладно тебе. Какая вообще может быть работа в храме? -Белокурый скептично отвел взгляд, принимая почти что истинную форму. Прокрутившись подле стола в оборот, чёрт положил руки на чужие плечи, слабо их разминая. — Не лги хотя бы себе, для начала. Тебя всё до одури устраивает. На пунцовых губах расплылась недобрая улыбка. — Брысь отсюда.-Один изящный взмах бледной ладони, и Гоголь уже сидит на кресле неподалеку, крайне недовольный своим положением.