heaven's mistake

Светлые брови невольно свелись к переносице, в то время как взгляд все еще тщетно следил за каждым действием священника, который как ни в чем ни бывало продолжил заниматься своим делом, даже не окинув черта снисходительным взглядом. Да что уж там, Николая бы устроил самый малый знак внимания, который смог бы стать замеченным им.    Яновского не смущал бы чужой холод, не знай он того, что Фёдор точно так же испытывает к нему невообразимое, почти внеземное влечение. Впрочем, они ведь и не являются земными существами, верно? Стоило признать, белокурому даже нравилась чужая серьезность, ощущающаяся слово лед в теплых ладонях — и черт продолжал искренне верить, что он растает.  — Неужели взаправду оставишь меня без своего драгоценного внимания? Как жестоко с твоей стороны. — Черт театрально скорчил страдальческую гримасу, прикладывая ко лбу тыльную сторону ладони, и громко вздыхая.    Ответ со стороны Достоевского последовал не сразу — мужчине все же пришлось обреченно выдохнуть, и опереть голову на собственную ладонь, касаясь кончиками пальцев собственной худой щеки. Мириться с чертом было бы слишком покладисто со стороны херувима, однако брюнету явно не хотелось позднее разгребать последствия чужих выходок, единственным оправданием которых послужит то, что Фёдор не уследил за ним.  — Как же ты навязчив. Словно заноза в пальце, честное слово. — Достоевскому не нужны были щелчки пальцев, или взмахи руки, чтобы оба юноши умудрились оказаться в огромном пространстве.   Оно представляло из себя просторное небо, с разве что изредка проплывающими облаками. У Яновского даже закружилась голова, заставляя нелепо пошатнуться на месте. Однако темноволосого мужчину он подле себя не обнаружил. Разве что поистине величественное и огромное небесное тело, представляющее из себя гигантских размеров глаз. Из которого плавно вытекали целых шесть белоснежных крыльев. Тот оказался блаженно прикрыт.   Вокруг же неспешно вращалось несколько колец. Всего в два слоя, однако на каждом из них было множество распахнутых глаз. Одно из таких колец прошлось буквально в нескольких сантиметрах от черта, отчего тот слабо дернулся. — Не шугайся, все рассчитано. — Голос явно принадлежал Достоевскому, однако звучал он слишком глубоко и тембрально, заставляя белокурого парня прочувствовать табун мурашек по коже.  — О таком предупреждать надо, Фёдор! Так и до смерти довести можно. — Послышался звонкий смех Николая, который эхом отдался в пространстве. Его плечи подрагивали от смеха, а на губах расплылась улыбка. — Что же в этот раз тебя не устраивает? Ты ведь так делал провести со мной время, верно? — Гоголь уверен, что будь Серафим сейчас в человеческом обличии, явно скептично приподнял бы бровь, свысока оглядывая его.  — Я ведь в глаза тебя не вижу, так нечестно, мой милый друг. — Тонкий хвост с заостренным наконечником метался из стороны в сторону, показывая чужое тщетно скрытое волнение. Волосы даже немного растрепались из-за легкого ветра. Здесь было прохладно. По крайней мере, для черта. — Принимай таким, какой есть. — Все же приоткрыв веки, тот опустил радужку со зрачком вниз, внимательно наблюдая за чертом. Чистая формальность, не более — Фёдор видит все. Видит больше, чем надо. И явно знает, как выглядит Николай сейчас. Что чувствует, и что делает. — Говорить с тобой неудобно. Эгоистично оставлять своего гостя в таком положении, не думал? — Блондину приходится повысить голос, так как парень явно не знает, слышит ли его богоподобный. — Мне куда комфортнее в таком обличии. Мое тело отдыхает. Даже не представляю, как смертные живут в своем неудобном теле. — Серафим слегка опустил несколько крыльев, словно выдыхая.  — Раз уж это твое пространство, значит здесь нас никто не видит, верно? — По хитрой тональности голоса было несложно догадаться, что Николай что-то задумал.  — Верно. К чему вопрос? — Фёдор выглядел недоверчиво, достаточно внушительно поднимаясь ввысь еще на пару метров.  — Не мог бы ты вернуться в человеческий облик? Всего на пару минут, не больше. Обещаю, после тебя не стану беспокоить на сегодня. — Взгляд у черта был совсем невинный, словно у милейшего ангела. И стоило Серафиму взглянуть в разномастные глаза, как тот словно оказывался очарован, не в силах противостоять чужой просьбе.   Лик могущественного божьего существа вмиг рассыпался в воздухе, словно прошедший мираж. И вот, напротив уже стоял привычный взгляду Достоевский, вопросительно вскинувший одну бровь, и скрестивший руки на груди. — У тебя ровно две минуты, время пошло. — Фёдор сразу понял, что не к добру это всё, однако собственный азарт и интерес преодолел здравый смысл.   Яновский же не проронил ни слова, сразу же кладя собственные горячие рук на чужие плечи, и прижимаясь ближе, насколько это позволяло положение. В глазах брюнета виднелось непонимание, однако никак не недовольство. Руки пришлось убрать по обе стороны от себя.    Не совсем ожидаемо, Фёдор почувствовал на собственных сухих губах, истерзанных зубами и нервами, чужие: мягкие, почти пухлые, живые. Они накрыли его уста почти внезапно, совсем целомудренно. Блондин не решался углублять, наслаждаясь даже самыми нежными касаниями, вопреки своей грешной натуре.    Николай слабо сминал чужую нижнюю губу, пытаясь найти в чужих действиях недовольство или одобрение. На удивление, долго ждать не пришлось — уже спустя пару секунд чужие руки легли на его торс, поначалу едва ощутимо сминая, а затем впиваясь кончиками пальцев в чужую мягкую кожу сквозь ткань рубахи.    На удивление заостренные зубы Серафима прикусили его за губу, заставляя по телу разлиться неизвестный доныне жар, от которого плавилось сознание. Сдавленно промычав, блондин поддался вплотную, пытаясь не отставать в ведении поцелуя.   Но, как ни странно, инициатива осталась за Достоевским — именно он додумал прорваться собственным языком в чужой рот, настойчиво доводя ряд ровных зубов, и играючи обводя острый язык собственным. Сказать, что Яновский был удивлен — не сказать толком ничего. Он точно высший ангел, а не последний суккуб-искуситель?    Несмотря на всю страсть, с которой продвигалась их тесная связь, пришлось отстраняться, оставаясь разве что в легких объятиях. По влажным губам прошелся холодок, лишний напоминая о том, как замечательно уста оппонента согревали собственные.   Блондин восстанавливал дыхание совсем недолго — всего пару секунд, однако его затрудненное дыхание льстило Серафиму, который, кажется, не спешил что-то предпринимать или отстраняться. — Николай, не желаешь объясниться? — Бледная рука ласково огладила шелковистые волосы, зарываясь в локоны тонкими пальцами.  — У меня к тебе точно такой же вопрос. Ты точно не суккуб? — Почти что перебив его, ответил черт, неосознанно ластясь к приятным поглаживаниям руки.