Тени боятся света

      ⊱• † ⊹ • ♱ • ⊹ † •⊰

(Лэйн)

Под её крышей постоянный ливень, куда бы ни пошла — везде серо и шумно. После очередной проповеди, оказавшись в своей комнате и предварительно заперевшись (мало ли, какого нежеланного гостя в следующий раз к ней случайно занесёт?), Лэйн устало прислоняется лбом к зеркалу, что кривовато повесила на стене. Медленно поднимает глаза, встречаясь со своим отражением. Натужно улыбается, показывая зубы. Девушка напротив — никакая, чёрно-белый снимок до проявления. А усмешка, разрывающая её сухие губы не вызов, а мольба.       — Да уж, подруга, жизнь тебя знатно потрепала, — говорит сама себе, отводя взгляд в сторону. Тут же досадливо морщится, нетерпеливо, до кровавых борозд растирая скальп на затылке — пластина, что великодушно вшила Донован, всё чаще даёт сбой, снова пропуская чужие навязчивые голоса в многострадальную голову Лэйн. А ведь ей всего лишь хочется хотя бы денёк побыть наедине со своими мыслями. Таблетки не помогают. Анна с сочувствием выдаёт новые препараты от бессонницы и глубокой депрессии, что отрядом отыскивают на вылазках — вот только всё это отдаёт эффектом плацебо, в которое, увы, Лэйн всё меньше верит. А между тем, что-то изнутри постоянно царапает внутренности, прокручивает жилы, давит на органы, будто пытается откопать себе путь на свет. Но внутри тела глухо — только в её голове сотни, тысячи голосов сливаются в безостановочный гул. В бессильной злобе, это «что-то» кусает с остервенением, пытаясь выместить на Лэйн свою ненависть, словно это она затолкала и силой удерживает в своих потрохах. И, похоже, девушка совсем не съедобная, и оттого существо назло плюётся пережёванными кишками, заставляя учащённо пульсировать в предвкушении смертельной схватки сердце — ведь именно туда прокладывается, по ощущениям, нелёгкий путь. И совсем скоро этот квартирант доберётся до пристанища, устроит там уютное гнездо из нитей сосудов и ошмётков плоти, укроется месивом из гематом и поправит подушечку из тканей сердечной мышцы. Остаётся только надеяться, что спать ему будет жёстко. Поначалу Лэйн хочется думать, что там, в ней, всего лишь пресловутые бабочки, что в агонии погибают в истощённом желудке. Однако та тварь, что питается сплошной болью, всё больше смахивает на рукокрылую. Лэйн, конечно же, не имела возможности лицезреть конкретно своего обитателя (о, зато почувствовала уже все степени их сожительства! Они как раз проходят стадию от ненависти до ещё большей ненависти), но вполне правдоподобно может представить сморщенную уродливую морду, тонкие иглы-крылья и ряд мелких, кривых, но очень, очень острых зубов. В какой-то момент боль становится настолько невыносимой, что реальность вокруг начинает плыть, превращаясь в густой кисель. Лэйн хочет сделать шаг, открыть окно, но пошатывается на ровном месте, и сползает вниз, прислонившись головой к стене, оставляя на деревянных досках влажные капли крови. Стены её комнатки сжимаются, потолок опускается ниже, а ливень, что вечно шумит в её мыслях, превращается в настоящий потоп.       — Пожалуйста… — Шепчет она, не зная, к кому обращается: к проклятому Шепфа, к проклятой Донован или к той твари, что грызёт её изнутри: — Дай мне хотя бы минуту покоя. И пустота кажется великой роскошью, доступной только мертвецам. Внешне она всё больше становится напоминанием того, что не так давно действительно была мёртвой — каждое ребро без усилия прощупывается пальцами, серость атмосферы Небес (и кто вообще решил, что в Раю обстановка лучше, чем на Земле?) сливается с серостью её кожи; и теперь дело лишь времени, когда по факту она сможет опустеть окончательно. Кое-как тянется к столу. Пальцы слепо скребут по щербатой поверхности пока наконец не натыкаются на холодный пластик флакончика. Лэйн встряхивает пузырёк, высыпая на ладонь всё, что осталось. Горсть белых таблеток кажется ей россыпью крошечных жемчужин, единственным сокровищем в её склепе. Она закидывает их в сухую, саднящую глотку; глотает через силу, чувствуя, как острые края нерастворённой химии царапают пищевод. Когда Лэйн всё же удается вползти на матрас, силы покидают окончательно. Пожалуй, в такие моменты она действительно благодарна за то, что её поселили в отдельную комнату, пусть эта самая комната и находится под самой крышей и для жилья не особо приспособлена — хотя бы без лишних глаз, что и так соседствуют с ней на базе, цепляясь насмешками, или ныряют ей в самую душу обречёнными взглядами паствы на проповедях. Едва не соскальзывает обратно на пол, цепляясь за простыни изломанными ногтями, и, зарывшись лицом в подушки, Лэйн скрывается с головой. В конце концов, сон накрывает плотной тяжестью. Это не отдых даже, а глубокое, обморочное падение в пустоту, где нет ни проповедей, ни Донован, ни ангелов-свидетелей её ежедневного краха. Вот только пустота, увы, временная. Она просыпается с криком. Широко распахнув глаза, ещё несколько мгновений лежит без движения. Вдруг слышится грохот, чей-то злой шепот, короткая возня и громкий дребезг резко распахнутого окна. Ветер врывается в душную комнату, Лэйн щурится в темноте, пытаясь разобрать источник шума, но внезапно над ней появляется чей-то образ со сложенными, огромными крыльями за спиной.       — Ч-что ты тут делаешь? — хрипит Лэйн, проглатывая крошку из собственных голосовых связок. Высокий силуэт, растрёпанные отросшие волосы, мерцающие тусклым серебром. В нарушителе покоя угадывается Авель. Он приближается, присаживаясь на край кровати — та коротко скрипит под его тяжестью, и ощутимо, даже сквозь тьму, ангел приглядывается к ней.       — Ты плакала, — с мягкостью в голосе подмечает он. — Что тебе снилось? Лэйн спешно ощупывает лицо: под глазами сырость, а солёный привкус крови из прокушенной губы дразнит язык. Сердце колотится об рёбра испуганным зайчонком. Плакала? Разве ей что-то снилось? На ощупь потянувшись к прикроватной лампе, она щёлкает выключатель. Резкий желтый свет ослепляет, выхватывая из темноты встревоженное, слишком красивое лицо ангела. Помимо того хочется рывком снять пропотевшую одежду (и всё же хорошо, что она не смогла стянуть одежду перед провалом в сон, иначе ситуация была бы критически неловкой) и забыться в бутылке крепкого вина с порцией таблеток, но дискомфорт от появления ночного гостя и этой странной, неуместной близости только заставляет дрожаще повторить:       — Как ты здесь оказался? — Она ёрзает, чувствуя себя в миг обнажённой под этим сочувствующим взглядом, и неосознанно перекладывает несколько подушек вперёд, отдаляясь от парня. Авель, убедившись, что с девушкой всё относительно в порядке, плавно встаёт. Его движения лишены человеческой угловатости и выглядит он совершенством в её дождливом мирке под крышей. Он подходит к раскрытому окну, всё ещё дребезжащему от ветра, и, плотно прикрыв створки, наконец отвечает:       — Ты призвала нас во сне. Единственное, что я почувствовал — ты нуждаешься в защите. И через мгновение очнулся здесь. — Он разворачивается, неторопливо оглядывая её скромное жилище, и на его лице появляется совсем не к месту ласковая улыбка. — Милая комната. Лэйн выдыхает, украдкой оглядывается в поисках его брата, но бессмертный только один.       — А Каин? — отчего-то чувствуя глупое смущение, всё же любопытствует девушка. И поспешно отводит взгляд, разглядывая катышки на старом одеяле, лишь бы не встретиться с Авелем глазами. Она пожалела о вопросе в ту же секунду, как он сорвался с губ.       — Улетел, как только мы оказались здесь, — продолжает он, и в его голосе слышится искреннее, почти детское любопытство. — Я толком не знаю, как это работает, но, похоже, стоит тебе подумать о нас в момент опасности — и мы сразу оказываемся рядом. Твоя воля — наш единственный оставшийся ориентир. — Авель вдруг смотрит на неё с обезоруживающей нежностью, которую просто невозможно пресечь грубостью — его слова и взгляды лишены корысти, злорадства или хотя бы снисхождения. — Хочешь, принесу тебе зелье из местных трав? Говорят, оно помогает убрать сны.       — Не думаю, что мне помогут травы, — неуверенно отвечает Лэйн, считая, что ангелу совершенно ни к чему знать о том, что и сна, как такового, в её жизни давненько уже не было, один лишь мрак боли. Он смотрит на неё с такой навязчивой, почти болезненной заботой, что Лэйн чувствует себя откровенно жалкой. Уязвимо жалкой. С Каином, хоть он и та ещё заноза в заднице и совершенно не знает границ в выражениях, совсем по-другому. Хоть Каин и откровенно ненавидит её (о чём не забывает при любом случае напоминать), но, как ни парадоксально, рядом с ним ей притворяться не приходится — он видит её насквозь, честно, не принимая за кого-то иного и ничего от неё не ожидает.       — Забавно, мне всегда было жутко интересно, каково это — видеть сны, ведь бессмертные лишены такого дара. — Авель склоняет голову набок и его взгляд становится неожиданно мечтательным. — Быть кем-то другим, проживать то, что никогда не случалось, и каждую ночь новая судьба. — Его глаза находят девичье лицо, всё ещё взволнованное и, должно быть, это его убеждает в чём-то, если следующее, что он произносит, это: — Теперь я хочу избавить от снов тебя.       — Поверь, всё не так радужно, — отзывается Лэйн, нащупывая одеяло и натягивая до подбородка, пряча дрожащие руки. Они молчат. Секунды тянутся медленно, разливаясь патокой. Она снова чувствует этот изучающий взгляд, от которого хочется спрятаться под матрас. Почему он не уходит? Неловкость заполняет и без того тесную комнату, становясь удушливой.       — Спокойной ночи? — наконец выдавливает она растерянно-вопросительное.       — Я рядом, вдруг что. — Блестят насыщенно-серые глаза ангела в тенях, и он делает ещё один шаг к ней, подняв руку, словно хочет поправить одеяло, однако в последний момент останавливается, так и не достигнув цели. — Спокойных снов. Выйдя через дверь (разве она не закрывалась на замок?), ангел оставляет Лэйн одну, и девушка ещё какое-то время прислушивается в тишине к звуку его шагов — но отголосок так и не появляется. То ли Авель сразу воспользовался крыльями, то ли действительно остаётся рядом — фактически, за её дверьми. Поведя плечами, Лэйн с усилием убеждает себя, что это не её забота — и без того голова буквально забита проблемами, ни к чему ещё переживать о причудливых выходках ангела. В конце концов, она всегда (относительно её понятия «всегда») может приказать ему держаться подальше, воспользовавшись силой крови Баала, что сработает незамедлительно. По идее. Ведь испытать эту теорию на практике ей ещё не приходилось: всё же указывать, а тем более приказывать взрослым мужчинам, к тому же ангелам — было в этом что-то… неправильное? Сморгнув остаток переживаний, её взгляд невольно цепляется за движение у прикроватной лампы. В тусклом, желтоватом круге света бьётся крошечное, невзрачное существо. Мотылёк? Его крылья, покрытые серой пыльцой, напоминают старый пергамент, такой же хрупкий, как кожа самой Лэйн. Он глупо врезается в раскалённое стекло с сухим, лихорадочным стуком, в котором чувствуется обречённая настойчивость.       — Как ты выжил в таком месте? Лэйн подаётся вперёд, опираясь на локти. Мотылёк отчаянно продолжает атаковать лампу, не понимая, что его Бог — всего лишь вольфрамовая нить, предназначение которой сжигать, но не греть. Он ищет тепло, а находит лишь ожоги. И всё же его желание жить удивительно. Жить ли? Или бороться с собой? Лэйн точно так же вопреки здравому смыслу выжила. И продолжает выживать. Она медленно заносит ладонь, сводя пальцы лодочкой, дабы поймать несчастное насекомое и, может быть, выпустить его в окно — обратно в холодный ливень, подальше от этого обманчивого солнца. Но рука замирает в паре сантиметров от лампы. Тепло от стекла щекочет кожу. Тень от её пальцев на мгновение накрывает мотылька, но она тут же отстраняется, возвращая ему его маленькое, палящее солнце. Лэйн передумывает. Кто она такая, чтобы гасить его солнце? Лучше попытаться и сгореть в объятиях того, что кажется тебе светом, чем умереть в темноте под стаканом из-за чьей-то случайной прихоти. Но и позволить ему просто сгореть, пока она спит, кажется ей невыносимым. На слабых ногах она доходит до стола, где в кружке осталось немного воды, растворяет в ней горстку сахара из запасов. Потом осторожно смачивает палец и капает несколько липких капель прямо у подножия лампы.       — Раз уж решил быть моим гостем, то тебе полагается ужин, — шепчет она, чувствуя себя глупо. Мотылёк замирает на мгновение, почуяв влагу, и Лэйн кажется, что его бусинки-глазки устремляются в её сторону. Она не знает, пьют ли мотыльки сахарную воду, но это единственное проявление милосердия, на которое она сейчас способна. Ложится обратно, поудобнее устраивая голову на подушке, и закрывает глаза.       — Встретимся утром? — тихо, с затаённой надеждой спрашивает девушка, обращаясь то ли к насекомому, то ли к самой себе. Лампу оставляет включённой.

⊱• † ⊹ • ♱ • ⊹ † •⊰

(Каин)

Утро в столовой — квинтэссенция человеческого убожества, Донован сгоняет своих солдат в этот загон, как скот, только чтоб те не подохли раньше положенного им (по её расчётам, естественно) времени. Здесь воняет застарелым страхом, хлоркой и переработанным кислородом, который уже прошёл сквозь тысячи лёгких, прежде чем коснуться его кожи. Каин неподвижно замер в тени массивной опоры, сливаясь с камнем. Его взгляд, холодный и проницательный, как у затаившейся горгульи, намертво цепляется к Лэйн. Парня всё это время тревожило глухое раздражение от того, что ночью страх девчонки сработал как рыболовный крючок, без усилий вонзившийся ему под рёбра. Один её вскрик во сне — и его, высшее существо, дёрнуло как пса за поводок к ноге хозяйки. А сейчас, она сидит, сгорбившись над своей наверняка украденной книжечкой, за дальним столом, спокойненько себе бормоча под нос какие-то строчки. В неверном свете ламп она кажется вырезанной из кости: мертвенно-бледная кожа, синева под глазами, напоминающая рассыпанный пепел, и подрагивающие пальцы, замершие на странице тонкими ветвями. Даже для Каина, что до последнего сомневался в её притворстве, она выглядит слишком нездоровой. Внутри ворочается тёмное, ядовитое чувство. Он чётко помнит вкус её липкого страха, который выдернул его из бездны этой ночью. «Паршивка. Сидит, как ни в чём не бывало, и даже не чувствует себя виноватой. Ищет спасения в книгах мертвецов, не понимая, что сама давно стала одной из них». Вот только в чём же её вина — Каин, как ни пытался, так и не смог объяснить себе. Может, в её постыдном желании защиты? Может, в том, что обратилась не к тем в момент слабости? Вернее, не к тому. Уж Авель наверняка от неё не отлипал всю ночь. Чем занимались, если брат не возвращался до самого рассвета? Вкрадчивый голос тревожит одновременно и размышления Каина, и причину его мучений:       — Тебе нужно своевременно питаться, если хочешь поправиться, — произносит злополучный Авель, присаживаясь на скамью возле Лэйн. «А мне и ломтя хлеба не досталось от тебя, братец! Как старается, подхалим». Бережно Авель ставит перед Лэйн поднос с, так называемым, завтраком. На деле же — серая, комковатая масса в пластиковой миске выглядит скорее как оскорбление для любого живого существа; и как только эти людишки могли пичкать себя подобной дрянью? Внезапный лязг металла о пластик звучит между ними похоронным звоном. Лэйн подаётся назад, с длинным выдохом захлопывает книгу (напрягая зрение, Каин успевает заметить обложку — «Франкенштейн, или Современный Прометей»). Переводит взгляд на Авеля, который пододвигает к ней поднос. Потом смотрит на содержимое, как на горсть кладбищенской земли, поморщив нос и изламывая брови, и этот жест, такой искренне-беспомощный, заставляет сердце Каина совершенно незнакомо споткнуться от увиденного.       — Иногда я думаю, что смерть от голода не такая уж и страшная, — с хриплым, почти извиняющимся смешком заверяет девчонка Авеля. — Спасибо.       — Мне не в тягость, — тут же отвечает ангел, пожимая плечом. Так и не притрагиваясь к еде, Лэйн, любопытствует:       — Почему ты так поступаешь? Я не прошу тебя ни о чём, помимо задания Донован. Нет необходимости приходить ко мне.       — Да, это мой выбор, — немедля соглашается парень, расплываясь в улыбке и при том не оправдываясь. Однако услышав следующие слова Лэйн, Каин взаправду удивляется:       — Но твой брат недоволен. Каин ненавидит меня, думает, что это я тебе приказываю. Притаившийся ангел криво усмехается, одновременно позабавленно и раздражённо. Ненавидит? О, она заметила, какое счастье! Но ненависть — слишком простое слово для разъедающей изнутри смеси из брезгливости, всепоглощающего гнева и лихорадочного желания её изучать, а после — сломать, прежде чем то же самое она сделает с ним самим.       — Это не так. — Помедлив, точно подбирая слова, задумывается Авель, прежде чем поделиться. — Он упрямый и временами завистливый, но он не ненавидит тебя. Ему просто нужно время.       — Для чего? — дёрнув в слабой попытке усмехнуться, будто сама себе не поверив, спрашивает девчонка.       — Чтобы принять новую жизнь. Чтобы довериться.       — Не нужно мне доверять. — Трясёт она коротко головой, и длинные волосы шторой закрывают её в один миг побелевшее лицо. Надломленным страданием звучит её голос: — Я не хочу. Но братец слишком заигрывается в добродушного ангелочка — Каин замирает, неверяще наблюдая как рука Авеля целенаправленно скользит по поверхности грязного стола, дабы коснуться лежащей на книге ладони Лэйн. Он что, серьёзно пытается утешить эту мерзавку? Действительно ли сердце брата так милосердно, что сжалилось от вида брошенной, болезненной девчонки? Не верит же он ей всерьёз? Или это какая-то своеобразная игра по сближению, а после сломлению мучительницы?       — Можешь не хотеть, но нуждаться. И я тебе верю, и хочу помочь, — подсказывает ласковым, успокаивающим тоном Авель, но его пальцы так и не достигают девичьей ладони. Не успевают. Каин, мигом преодолев расстояние в половину зала, показывается из тени, оказываясь с противоположной от них стороны.       — Постарайся в следующий раз не думать о нас, как о своём персональном спасении при каждой ночной истерике, — Каин цедит слова, злым прищуром мазнув сначала по брату, что хмуро глядит на него в ответ, а после сосредотачивается на уязвимой растерянности девчонки. — Это, знаешь ли, утомляет. Не особо приятно лицезреть посреди ночи твоё перепуганное личико, когда я мог бы заниматься чём-то… более достойным. Лэйн медленно поворачивает голову. На её истощённом лице проступают розоватые, непривычные взгляду ангела пятна гнева. «Какое очарование, оказывается, и святая мучительница умеет выходить из себя!» — злорадно, со странно-сладким удовольствием замечает её реакцию Каин. Очевидно ей самой неловко от того, что посреди ночи ангелы — два парня, — застали её врасплох, оказываясь буквально посреди её комнаты. Но ведь это она их призвала, а не они явились по своему желанию на пижамную вечеринку.       — Буду иметь ввиду. — Её голос лишается былой теплоты, что имел позорную честь слышать его брат. — Безумно жаль, что отвлекла тебя от самолюбования, как же мне справиться с твоим разочарованием, о, самый занятой из павших? Каин опирается руками о край стола, нависая над ней всем телом, а крылья за спиной подрагивают, так и норовят раскрыться, дабы загородить — то ли его одного, то ли их двоих, оставляя один на один, без свидетелей. Он даже сквозь вонь столовой чувствует запах, что принадлежит только ей — горьковато-лихорадочный, слегка припорошенный пылью и с резкой ноткой крови смертных.       — Просто не открывай рот, глядишь, и разочарования будет меньше. И полезнее, — ехидно проговаривает ангел.       — Обязательно воспользуюсь твоим советом, — не менее едко, приправляя приторной улыбочкой, парирует Лэйн. — Но только после того, как увижу на твоём примере, что молчание сделало тебя хоть каплю терпимее. Каин отчётливо ощущает, как в нём закипает настоящий, горячий гнев. Она смеет огрызаться, когда едва держится на ногах! Не раздумывая, ангел подаётся вперёд и хватает её за подбородок — не больно, только чтоб припугнуть, при том властно, заставляя смотреть прямо на него. Девчонка дёргается назад, но осознав, что ангел не отпустит — со злобой хмурится, прожигая ответным взглядом. О, теперь-то она его наконец-то видит. В чужих, широко распахнутых глазах отражается его собственный тёмный силуэт — и Каин чувствует, как изнутри окатывает огромной волной азарта. Она явно сломлена, истощена, и между тем в ней всё еще живёт эта колючая ярость ненормальной, что отказывается бояться чего-то намного более древнего, могущественного, чем она сама — тогда как другие людишки или избегают ангелов, или бездумно молятся. Или это всё кровь Баала придаёт ей неслыханной для смертной дерзости?       — Ещё раз позовёшь меня от недостатка внимания — тут же пожалеешь, — выдыхает он ей в лицо, и в этом больше обещания, чем угрозы. Он намеренно, издевательски мажет кончиками пальцев по её впалой щеке, чуть надавливая, чувствуя, как смертная вздрагивает от прикосновения. Но не отстраняется первая. Не приказывает отпустить. Только смотрит своими проклятыми глазами, что чернее самой тёмной ночи. Её язык, точно жало, на мгновение облизывает лишённые красок приоткрытые губы, и Каин невольно опускает взгляд вниз, следя за движением. Она замечает мгновенную перемену, конечно же. Дыхание девчонки учащается, сбиваясь с ритма — но отнюдь не от испуга. Это… неожиданно будоражит.       — А меня можешь звать в любой момент, — прерывает эту странную, переполненную невидимыми яростными искрами сцену Авель. Резко разжимая пальцы и отстраняясь, будто обжёгся, Каин сразу же сжимает свою руку другой ладонью. Театрально, с явным отвращением, он закатывает глаза, выражая всё своё отношение к озадаченно оглядывающему его братцу и откровенному смятение Лэйн.       — Тошнит от одного твоего вида, — бросает он едко через плечо, отворачиваясь. Каин уходит. Бесцельно проводит какое-то время, прохаживаясь по хребтам древних крыш — людишки снизу всё равно что тараканы: бегают, суетятся, кричат друг на друга или обвиняют в собственных неудачах, и никто даже на мгновение не вскидывает голову, чтоб увидеть что-то помимо грязи и принесённого ими же мусора под ногами. Что ж, там им всем самое место среди нечистот. Пожалуй, больше всего раздражают даже не их пустое сквернословие или само нахождение в мире бессмертных, а то, что они действительно верят в то, что смогут здесь, на Небесах, устанавливать свои порядки. Он мог бы улететь далеко, пожалуй, лететь несколько дней, без остановки, пока не ослабеет, вот только незримый ошейник слишком сильно давит, а желания проверить насколько крепка его шея — у него становится всё меньше. Будет позорным ударом возвращение после бегства, уж лучше изводить мучительно и изощрённо мессию, пока та сама не сдастся. Ну, или не помрёт от сквозняка, учитывая её нынешнее состояние. Вдруг с порывом ветра доносится жутко знакомый голосок. Ангел бесшумно опускается на скатную крышу одного из храмов, что теперь числится как технический ангар, цепляется пальцами в край желоба. Остро вглядывается в лица, безошибочно определяя со спины Лэйн и стоящую напротив неё Донован, неподалёку, рядом с одним из пустых помещений. Фыркает сам себе, ожидая услышать жалобы на его собственную жестокость, мольбы о помощи или хотя бы слёзы. Уж очень ему хочется подпитать своё самолюбие слабостью. Конкретно её слабостью.       — Вы ведь обещали, что я больше не услышу голоса. — Глухим обвинением звучит Лэйн: — Это невыносимо, они повсюду. Каин прищуривается, вглядываясь в тёмную макушку — тощая Лэйн на фоне властной Донован выглядит совсем как подросток, которого отчитывают, хотя, очевидно, претензии имеются как раз у девчонки.       — Не обещала, только предположила, — нетерпеливо, важно поправляет женщина. — И это сработало, но, по всей видимости, не так, как планировалось.       — Вы что же, признаетесь, что допустили ошибку? — С нескрываемой досадой в тоне, гнёт упорством Лэйн. «А девчонка совсем с головой в разладе, старуха явно не любительница смелых», — с оживлением заключает Каин, наблюдая сверху.       — Ошибки здесь нет, — резко отвечает Донован. — Однако есть теория, что связь с бессмертными ослабляет ментальную защиту, считай, твоё сознание делится на троих. И патоген, из-за низкой сопротивляемости, снова распространяется по твоему организму, проще говоря: ты либо превратишься в заражённую, либо, что пока более вероятно, сойдёшь с ума и умрёшь от истощения. На лице Каина раздражение быстро сменяется непониманием. Как же получается, что несносная девчонка, смертная, слабая девчонка может быть вместилищем для связывания двух сильных ангелов, но при том кровь Баала, первородного демона, её не защищает? Каин и не задумывался о том, что именно эта связь могла её разрушать. Что его с братом присутствие в её никчёмной жизни — буквально и есть то, что её убивает.       — И? — Упрямствует дальше Лэйн. — Вы мне поможете? Я ведь нужна вам.       — Ты слишком преувеличиваешь свою роль, — ожесточённо скривившись, заявляет Донован. — Да, без тебя будет сложнее, но не настолько, как ты себе успела вообразить, мы уже много добились, я добилась. Тем не менее, я уже помогаю, делюсь с тобой информацией. Дальше всё в твоих руках. Вернее, в твоей воле и хорошо тебе знакомых зверюшках. «Передавить бы тебе горло, лживая сука». Мрачная усмешка искривляет губы ангела, стоит ему представить как он одним движением лишает жизни Донован. Как же беспечно она отзывается о тех, кто превосходит её во всём.       — И чем мне поможет эта информация? Следует напряжённая пауза, в ходе которой Донован неторопливо, точно издевательски достаёт из кармана свёрток с травами, поджигает зажигалкой и медля выдыхает дым. Каин физически чувствует злость, словно принадлежащую не только ему одному, обиду, удвоенную жажду справедливости и это заставляет его невесело усмехнуться. Может, это Лэйн так влияет на него? То-то же, пусть помучается в неведении. Однако и ему становится любопытно, что же на этот раз задумала Донован.       — А ты, маленькая мессия, подумай, или уже и это даётся нелегко? — Снова клубком пара выдыхает женщина в сторону Лэйн. Та даже не отстраняется, только сжимается сильнее, обхватывая плечи руками. — Предполагаю, что в ангелочках и есть твоё спасение — мощное обезболивающее. Ранее в «Адаме» проводились эксперименты, в которых было выяснено, что ускоренная регенерация бессмертных происходит из-за особого вещества в их крови. Раненым людям, увы, введение крови бессмертного только ускоряет процесс разложения. — Она прозорливо сканирует взглядом девушку, кивая на её руку, где прячется уродливый шрам под слоями ткани. — Но и ты ведь не совсем человек. «Эта сумасшедшая предлагает убогой пить ангельскую кровь! Невообразимо». — Давится возмущением ангел, между тем сам подаётся вперёд. Подслушивать он, конечно, не собирался, однако это и не подслушивание как таковое, ведь речь о его бесценной крови.       — Что мне нужно сделать? — с сомнением спрашивает Лэйн, заметно подрагивая.       — Придётся закрыть глаза на брезгливость — справишься с парой глотков крови, и как новенькая.       — Кровь… они не пойдут на такое. — Горечью, в сорвавшемся голосе, можно отравиться. Каин подтвердил бы стократно, что ни за что, по доброй воле, и капли не даст, если бы не вынужден был прятаться лишь немым свидетелем вопиющей наглости.       — А зачем тебе их спрашивать, глупенькая? — С недобрым смешком, похожим на карканье недобитой вороны, деланно удивляется Донован. — Воспринимай это как микстурку от головной боли, — добавляет старуха, наверняка воспринимая нерешительность девчонки всего лишь как нежелание хлебать кровь бессмертных. — Для них вреда никакого. Скажешь, что пора платить по счётам — я и так их не трогаю, хотя очень хочется. — Женщина, глядя со снисхождением, спрашивает в проницательной догадке: — Или боишься, что могут схитрить? Этим тварям только дай повод. Знаешь, я бы могла покопаться внутри, может, удастся добраться до сути и даже сделать их более... надёжными. С Авелем уже имели возможность теснее пообщаться, а вот насчёт второго… ты бы могла посодействовать, тебе-то Каин отказать не в силах, с ним явно назревают проблемы.       — Не смейте прикасаться к ним, — внезапно прерывает непривычно тяжёлым голосом Лэйн. — Они не опасны. Ангел не видит лица девчонки, но отчётливо подмечает, как вытягивается суровая рожа Донован. В замешательстве Каин и сам замирает: неожиданно ледяной тон Лэйн слишком сильно похожий на угрозу. Однако Донован быстрее приходит в себя, нарочито неспешно делая ещё одну затяжку и бросая окурок в лужу, убийственно спокойно интересуется: — Забыла, кому сама принадлежишь? Эта сука хочет проводить над ангелами эксперименты: не отнять жизни, но изучить, срезать кожу, добраться до нутра — ведь покорные бессмертные лучшие подопытные. А Лэйн… она… не позволила? Хотя старуха без сомнений ожидала другого. Донован вдруг отводит резко руку, замахиваясь, а Каин, впиваясь ладонью в деревянную балку, что подпирает крышу, невольно ждёт приказа. Но девчонка не взывает к ангелам в поисках защиты. А Донован так и не решается ударить, отходя на шаг назад. Прикрывает глаза, трёт переносицу и больше не смотрит на Лэйн. Ангел в это время ослабляет руку, что вцепилась в деревянную балку. На бруске отпечатывается чёткий кровавый след, а из-под ладони горсткой осыпается труха. Парень мгновенно ощущает, как большим мерзким червём в груди ворочается безысходное сопротивление. Не станет он защищать девчонку по собственной воле. Ни-ко-гда.       — Они не опасны пока под контролем. — Доносится до ушей ангела ставший тихим голос Лэйн. Она упрямо стоит на своём, не страшась наказания. Действительно сумасшедшая девка. Глубоко вздохнув, Донован качает головой, впрочем в её речах нет сожалений:       — Твоей жизни не смогут навредить, верно, иначе сами пострадают, а вот сердцу — вполне. — Она прищуривается, глядя куда-то в сторону, словно вспоминает о чём-то, что было известно лишь ей, но предназначалось другой. — Один из дьяволят особо опасен, не позволяй ему пробраться под кожу. Надеюсь, ты не забыла, как Каин уже однажды обманул тебя и ты едва не сдохла, — и, прежде чем покинуть девушку, она бросает безмятежное: — Будет немного досадно, если он закончит начатое. Донован уходит и Лэйн наконец устало, надрывом выдыхает. Каин внимательно наблюдает, как она низко опускает плечи, всё ещё сжимая поверх одежды их ладонями, как склоняет голову вниз, прячась за волосами на несколько мгновений, борясь то ли с чужими словами, то ли с собственными мыслями (а то и тысячей чужих?). Ещё чуть-чуть и сломается.       — Не волнуйтесь, не забыла, — шепчет всё же Лэйн, а, может, Каину лишь чудится это в порывах ветра. Внезапно чувствуя внутри, где-то за рёбрами, что-то совсем ему непривычное, что неиронично можно назвать сочувствием, Каин подаётся назад — крыло неосторожно задевает плитку и та коротко съезжает вниз, громко шурша по крыше. Он успевает подхватить кусок до падения и тут же срывается резким взмахом крыльев с места, скрываясь за соседним домом, пока Лэйн его не успевает заметить. Однако перед Лэйн, бредущей как раз мимо, опадает белое перо прямо к её фиолетовым кедам. Она останавливается, едва не наступив на неожиданную находку. С удивлением поднимает перо, осматривая, а после в смятении вглядывается в пустое небо. Оно серое-серое, такого же цвета как хорошо знакомые глаза, что смотрят на неё с откровенной враждой.

⊱• † ⊹ • ♱ • ⊹ † •⊰

«КАИН!» Пространство схлопывается и он, только что будучи в своей комнате, в миг переносится в уже знакомую комнату на чердаке с чувством, будто из него пытаются силой достать душу. С жутким раздражением, приготовившись изливать на надоедливую девчонку очередной поток о том, насколько она ничтожна и бестолковая (если чуть что взывает к ним!), он вдруг натыкается на скрюченное тельце. Оно сжимается комком на полу, среди разбросанных таблеток и лужицы воды, напоминая лишь подобие человека.       — Что с тобой? — Демонстративно морщится он, не приближаясь. — Совсем паршивая. Кровь отходит с её лица, делая ещё больше похожей на оживший труп. Лэйн стискивает зубы — ангел слышит их скрежет, и крупные судороги бьют её истощённое тело. Он появляется к смертной буквально в приступе безумия. Парень склоняется, внимательно оглядывая Лэйн. Даже не реагирует на его появление — мечется, вздрагивая, не открывая воспалённых глаз. Ангел пытается привести её в чувство, уже без притворства опустившись на колени рядом, несколько раз трясёт за плечи — пальцы ощущают лишь острые выступающие кости, натянутые мышцы и вспухшие вены. Это ли те приступы, о которых она говорила Донован?       — Заткнитесь… — жалобно скуля, выдавливает она, срываясь на хрип. Воспоминание бьёт парня догадкой — поможет только одно. Злясь на неё, на себя, на весь проклятый мир он выкрикивает ей в лицо:       — Чёртова девчонка, приказывай дать тебе кровь! Она, несомненно, не узнает его, царапая своё лицо, пытаясь добраться до собственных мозгов. Что же именно так гложет её мысли? Если так невыносимо, от чего же медлит, не приказывает помочь облегчить боль? Но Лэйн, откидывая голову назад, слабо шевелит окровавленными губами, в предобморочном состоянии:       — Не… буду… Каин вдруг чётко осознаёт — она вот-вот умрёт. Умрёт из-за своего самоубийственного упрямства. В порыве ненависти даже не к её слабости, а к собственному нежеланию видеть Лэйн вот такой, он хватает девушку за затылок, сжимая волосы, и грубо притягивает к себе. Не задумывается даже о том, чтобы позволить энтропии забрать то, что и так должно быть давно в могиле.       — Ты хотела быть мессией? — шипит он, а девчонка только едва слышно стонет. — Так прими же своё причастие, святая. Глубоко, остервенело полоснув ногтями по своему запястью, Каин сразу прижимает кровоточащую рану к её неестественно белым губам. Накрывает чужой рот ладонью, с нажимом прижимая её голову к своей груди. — Пей. Пей, маленькая дрянь. Теперь ты наполовину будешь состоять из моей ненависти. Лэйн дёргается, даже умирая захлебываясь протестом. Вкус крови бессмертных не похож на человеческий: горячая, густая, она отдаёт электричеством и эфиром — то самое вещество, о котором мечтает грёбанная Донован с её экспериментами. Кровь мгновенно выступает как транквилизатор. Как только девчонка делает первый глоток — патоген внутри неё заметно затихает. Её измученное тело становится вдруг мягким в его руках. Подрагивающие губы всё еще касаются его ладони, но уже без сопротивления — она сама жадно ловит каждую каплю, а Каин, искоса глядя на неё, чувствует, как по её венам разливается чужая жизнь. Его жизнь. Страх покидает девичье лицо, меняясь тяжёлым, тягучим покоем. Он не позволит Лэйн умереть. Не так и не здесь. Она не уйдёт мученицей, не бросит его в одиночестве продолжать гнить, забывшись в небытие. В этот момент его ненависть бесповоротно даёт трещину, потому что он видит в ней не врага, а зависимое от него существо. Тяжело дыша, ангел откидывается назад, по инерции Лэйн падает на него уже без сознания. Он медлит, прежде чем сбросить её с себя. Наконец замечает, что Авеля всё ещё нет. Хотя окно открыто. Хотела ли она призвать братца, или пыталась остудить голову? Почему позвала... не Авеля? Почему именно его выбрал её затуманенный рассудок, рассчитывала, что добьёт? Глупо ошиблась? Хотела в последний раз что-то ему доказать? Лэйн хмурится во сне, но не просыпается, продолжая лежать на груди ангела. Её мозг, истерзанный голосами и лихорадкой, сотрёт этот момент, спишет его на кошмар, на очередной бред. Она не вспомнит, как он держал её, как заставлял пить. Как спас. Не вспомнит даже, что звала его — эфир туманит слабый разум, путая и перемешивая реальность с выдумкой, а девчонка явно не в том состоянии, чтобы хотя бы связно отвечать. Каин мог бы дождаться, пока она придёт в себя, и швырнуть ей в лицо правду. Он мог бы заставить её склониться, превратить её ярость в рабскую покорность. Но, глядя на неё, беспомощную, умирающую, он понимает: если скажет ей правду, то от былой Лэйн, от дерзкой, сумасбродной смертной, останется лишь покорная оболочка, ожидающая его подачки. Справедливо ли? Возможно. Хочет ли он этого? Азарт, с которым он наблюдал всё это время за её угасанием, меняется чем-то другим — едким, удушающим чувством, которое он противится называть заботой. Озлобленной, больной, но уже заботой. Он хочет, на самом деле желает видеть её живой, даже если эта жизнь будет причинять ему самому боль. А ещё безумно любопытно, к чему это заведёт. Ведь так... интереснее, ярче, заманчивее. Каин морщится от того, что приходится сжимать крылья в тесноте комнатушки. Оглядывается, чтоб не возвращаться взглядом к притихшей Лэйн. За ним старый, наверняка противно скрипящий матрас, сверху вязаный, в странного похождения пятнах плед и куча ужасно цветастых подушек, сбитых в кучу — всё вместе больше похоже на собачье гнездо, чем на место отдыха. На деревяшке, что служит жалким подобием прикроватной тумбы, обнаруживаются пустые упаковки от дерьмовых злаковых батончиков, что выдавали поштучно раз в сутки солдатам — похоже, это единственное, чем она питалась всё это время. Рядом лампа без абажура — просто лампочка, примотанная изолентой. А внизу копошится что-то определённо живое, грязно-серого цвета. Девчонка разводит свою плесень? Каин внимательнее приглядывается: лишь букашка, с обгоревшими крылышками, сидящая на вялых травинках, облизывает хоботком лужицу чего-то блестящего. «Ещё один узник, бесполезное, убогое существо». И всё же она зачем-то спасла его, даже попыталась создать жилище для этой искалеченной твари. А за лампой, почти что припрятанным трофеем, ангел обнаруживает длинное белое крыло. Явно не птичье. Чьё же? Неужели Авеля? Лэйн вдруг сжимает ладонью форменную кофту Каина, и он на мгновение замирает под ней, цепко приглядываясь к девичьему лицу. Свежие царапины исчезают, даже впалые щёки едва розовеют, дыхание выравнивается, становясь глубоким. Вытерев свернувшиеся остатки крови о свои штаны, Каин чувствует странную, непривычную слабость в теле. Догадывается, что всё из-за того, что только что влил в смертную жизнь, украденную у самого себя. И часть его собственной сущности, его сила, теперь циркулирует в её смертных жилах. Он ведь хотел ей отомстить… и всё ещё хочет. Да? Каин ловит себя на том, что начинает снова злиться — зачем он считает её вдохи? Что даст ему её спокойный сон? Аккуратно столкнув с себя девчонку на пол, он тщательно осматривает обстановку — ничто не должно выдать того, что он здесь был. Вернувшись глазами к спящей, обречённо вздыхает, но всё же быстро вытирает алые разводы у её губ — пусть решит, что прикусила язык; и уже собирается улететь через окно, но, поколебавшись, возвращается, стаскивает с кровати плед и бросает его на девчонку. Взглянув на неё в последний раз через плечо, спрыгивает из окна в серый промозглый вечер. Он уходит до того, как Лэйн придёт в себя. Целую ночь проводит на крыше, глядя на закрытое окно комнатки на чердаке, осмысливая, пытаясь найти своим поступкам хоть какое-то оправдание. Так и не находит.

⊱• † ⊹ • ♱ • ⊹ † •⊰

Свет пробивается сквозь узкие щели в потолке, пыльными столбами падая на деревянный помост. Лэйн стоит там, облачённая в тяжёлую белую парчу, которая висит на её костлявых плечах саваном. Она выглядит величественно, и в то же время жалко: застывшая маска отстранённости не покидает лицо, подрагивающие пальцы и эти чертовы фиолетовые кеды, выглядывающие из-под подола — единственная честная деталь во всём этом фарсе. Она ровным голосом читает проповедь, неотрывно глядя в книгу Апокалипсиса:       — И мы видели и свидетельствуем, что Отец послал сыновей Своих спасителями миру. Ибо всё, что в мире: похоть плоти, похоть очей и гордость житейская, не есть от Отца, но от мира сего. Не позволяйте увлечься своим сердцам, покайтесь и будьте прощены. Каин прикрывает веки. Он с братом стоят за ней, слушая эти бредни, а смертные глазеют, буквально марают его тело, крылья, лицо липкими взглядами. Как это унизительно.       — Отриньте страх свой, ведь Бог дарует свой мир, и сердце не должно быть смущённым или устрашённым. Да будет так, — заканчивает мессия, рывком захлопывая книгу. Ангел слышит, как она выдыхает сквозь зубы. Сейчас хлынет поток сальных, настойчивых рук, оскверняющих всё лишь помыслом прикосновения. Зачем же эти смертные просят о прощении, если после его получения сразу идут грешить? Что толку в покаянии, если не ценится свобода? Улучив момент, пока людишки выстраиваются в смердящую очередь, Каин склоняется к девушке так близко, что начинает дрожать воздух в крошечном пространстве между её спиной и его грудью.       — Боишься ли ты, Лэйн? — лениво любопытствует он, цепко отмечая, как она ведёт плечами, как сквозь тонкую ткань белого платья проглядываются острые ключицы и вздымающаяся небольшая грудь. — Отринула ли ты все свои страхи и зависимости? Он с каким-то больным предвкушением ждёт, что она сейчас разозлится, вспыхнет гневом, опаляя и его, сжигая их двоих прямо здесь, пред жертвенной паствой. И это ожидание — единственное, что способно согреть его самого. Ожидаемо она ничего не вспоминает о минувшей ночи — иначе не позволила бы себе смелости даже поднять на него глаза. Беспамятство — её прошлое спасение и будущая мука.       — Что, если да? — Её черты лица заостряются, она прищуривается, едва поворачивая голову в его сторону. Ангел сокращает расстояние между ними, до нескольких дюймов — ещё немного, стоит податься ему вперёд — и прыжок веры. Ещё немного ей податься назад — и почти объятия. Становится очевидным её смятение — щёки, несмотря на холодный воздух в храме, розовеют, а глаза округляются, точно как у испуганной голубки — то ли от неожиданности, то ли от волнения; она тоже о чём-то судорожно думает — девичье сердце гулко начинает стучать быстрее, гоняя кровь по телу. Его кровь в её теле. Но это сомнение в тёмных глазах не позволяет ему обмануться. О нет, она вовсе не голубка. Лэйн дикая, всё равно что брошенный волчонок — спрячет клыки, подожмёт хвост, но обязательно цапнет за руку, когда будешь меньше всего ждать предательства. Ненависть. Вот что на самом деле сосредотачивается в её потрохах, омывает хрупкие кости, скручивает жилы. И ничего более, кроме ненависти. Это чувство, солёной волной окатывающее девчонку чужой кровью — чистое, концентрированное, не имеющее ничего общего с благоговейным трепетом рабов. Каин уже и позабыл, каково это — когда тебя не боятся, а ненавидят.       — Тогда ты лгунья, Лэйн. И не стыдно тебе так нагло врать, прямо здесь, пред твоим Богом? В её глазах, обрамлённых густой тенью усталости, вспыхивает нечто дикое.       — Я не верю в богов. Девчонка хмурится, поджимая покрасневшие губы. Наверняка решила, что справилась своими силами со своей проблемной головой, на деле же — Каин именно тот, кто сыграл в Бога, отдалив её кончину. И если Авель видит мессию, надежду на искупление, толпа узревает в ней спасительницу человечества и прощение, то перед Каином лишь уставшая девчонка в грязных кедах, которая чертовски замёрзла. И которая теперь над ним не властна, более того — сама зависима от него. Желание испытать чужие чувства, вскрыть их и пробовать на вкус, разливается уже внутри него болезненно-сладкой истомой. Опьяняет тайна, способная удавкой затянуться на её шее, точно так же, как и её сила — но уже на шее ангела. И удивительно, что ломать эту девчонку таким образом он не хочет. Слишком пресно. Нет удовольствия бессмертному играть с человеческой покорностью, когда есть возможность дразнить саму смерть, что дышит Лэйн в затылок. И если ему нужно соврать, самую малость пожертвовав собой — пускай так, он готов заплатить своей кровью, ведь тогда это будет только его тайна. Его превосходство. И его обман. Ему решать, что с этим делать. О, он скажет, непременно объявит о том, что она задолжала ему жизнь... но не сейчас. «Будь свободной в своём неведении, маленькая мучительница. Пока я позволяю тебе эту ложь», — мстительно, с предвкушением думает ангел, принимая самый невинный облик из тех, что ему когда-либо приходилось играть.