Тени боятся света

⊱• † ⊹ • ♱ • ⊹ † •⊰

(Лэйн)

В её комнате на чердаке сыро. Дрожа от усталости, Лэйн сидит на полу у подоконника, подобрав под себя ноги и откинувшись спиной на стенку. В окно часто стучится дождь, точно просится, чтоб впустили погреться — а может, он ей только чудится, смешиваясь с рябью перед глазами? Тварь, сидящая внутри, снова толкается в глотке, скользя лапками по сжимающимся стенкам с противным визгом, отдающим в висках: «Ничтожная! Смерть, только смерть вокруг тебя, всех отравляешь! Недостойная!» Лэйн с усилием несколько раз прикладывается рывками затылком о стенку. В ушах начинает звенеть, и это ненадолго заглушает вопли в черепной коробке. Надо бы выпить таблетки, что она оставила у кровати, да только до них ещё нужно дойти. Она теперь знает омерзительную правду: не ангельскими зельями спасалась от безумия, а лишь отсрочила свою кончину с подачки Каина. Он заигрался в Бога — от скуки, жестокости или просто желания отомстить за то, в чём её вины не было — но он действительно почти что вытащил её из милосердных объятий вечного покоя. Лэйн была готова уйти, по своей воле покинуть вечно дождливый, уродливый мир, не мучиться более неизлечимой болезнью, не страдать израненной душой от чужих грехов. Но Каин… Каин не спас её, не способен он на подобное из искреннего побуждения. Он колонизировал её плоть, пророс в ней ядовитыми нитями своей ненависти, превращая её душу в сточные канавы для своего падшего величия. Поиздевался, позабавлялся. И выбор умереть — это был единственный способ для Лэйн сохранить остатки достоинства. И Каин отобрал у неё эту возможность в первый раз. Отберёт и ещё раз. Омерзение — липкое, комковатое, как кладбищенская земля, поднимается к самому горлу. О, Лэйн совершенно точно знает, какому божественному созданию обязана перерождением. Но Авель — нет. И ей приходится продолжать принимать его травы, понимая, что они бесполезны. Приходится притворяться, что и сама верит, что вот-вот ей снова станет легче, а оставаясь наедине — блевать желчью и этими зельями, ведь еда не усваивается. Приходится видеть его печаль и озабоченность, когда на проповедях в холодном храме её лихорадит и всё тело покрывается липким потом, а из носу хлынет кровь — и от того беспокойства ещё больше. Это её личный ад — играть роль спасительницы перед Авелем, перед больными, и без того сломленными прихожанами, в то время как её тело предательски требует повторной дозы ангельской крови. Это сродни ломке. Каин сделал из неё зависимую — она чувствует, как натягиваются жилы от жажды, что не утолить ни одним зельем, как против воли её тянет именно к нему, стоящему позади неё на проповедях издевательски близко к её дрожащему телу. Как он выжидает, что она окончательно падёт и прикажет ему снова сделать это. Пожалуй, она могла бы попросить Авеля всего о маленькой, крохотной порции его крови, он бы не отказал, не осудил. Не стал бы издеваться. Но это значило бы добровольно стать монстром — признать, что Каин был прав. Когда ангел насильно влил в неё свою чёртову кровь — она лишь была бессознательной жертвой. А если обратится к Авелю уже осознанно, то придётся смотреть в его глаза и видеть там не восхищение «святой», а жалость к умирающему животному. Нет-нет-нет. Для неё умереть на своих условиях, пускай даже корчась в неистовой ломке — это попытка остаться человеком. Вернее, уйти как человек. Всякому страданию ведь когда-то приходит конец? Остаётся только ждать своего конца. Лэйн длинно выдыхает. Цепляется пальцами за подоконник, но не с первого раза получается подтянуть своё тело — вернее, кости, обтянутые тонкой кожей. Пошатываясь, направляется к кровати, где сокровищем спрятан пузырёк с сильными транквилизаторами. Но взгляд сам падает на мотылька, что замер у подножия лампы. Он не просто погиб — он высох, превратившись в крошечную мумию, в серый хрупкий саркофаг, из которого улетела душа, освободившись. Достиг ли он своего смысла? Она щёлкает выключателем, и яркий свет заполняет комнату. Провожает его в последний путь. Это ирония в миниатюре: существо, созданное для тьмы, обрело свой конец, стремясь к свету, который не умеет согревать — только карать. И Лэйн, конечно же, не может не увидеть в нём себя — такую же иссушенную изнутри, с обгоревшими краями тела, пригвожденную к этому аду на Небесах чужой, безжалостной волей. Могла ли она его спасти, выпустив на волю? Прожил бы он дольше? Отыскав пластиковый флакончик и закинувшись горстью таблеток — шершавыми, меловыми дисками, которые липнут к иссохшему небу и горчат невыносимо, она чувствует, как ей разъедает корень языка. Это ведь добровольное погребение — в её комнатушке, так похожей на склеп, среди любимых вещей и вслед за другом-мотыльком, который был ей близок. Она глотает ещё несколько таблеток, желая лишь одного: чтобы эта химия вытравила из неё саму возможность чувствовать, отделить её разум от гниющей плоти. Колени подгибаются и она оседает на пол, так и не забравшись на кровать. Сгибается в мучительном спазме. Кажется, её рвёт желчью. Последнее, что она видит под закрытыми веками, прежде чем её затянет в маслянистую воронку химического забытья — это не лики святых и не мягкий свет на той скале, где она любила проводить свободные минуты. В агонизирующей темноте, выжженным на веках образом внезапно проступает её палач — высокий, всегда совершенный, всегда далёкий. И это надменное выражение лица от которого физически становится ещё хуже. А глаза… голубые глаза горят не злобой даже, а холодным, хищным голодом. Этот взгляд, лишённый человеческого, обещает ей не спасение, а вечное возвращение в ад. Она сама, уже уходя в бездну, задыхается от изумления: почему, почему в момент высшего отречения она тянется к образу своего мучителя? Но бездна уже смыкается над головой, не давая ответа. Лэйн просыпается, когда на Небеса опускается густая темнота вечера. Кожа зудит, неровные бороздки подсохшей крови на руках выглядят будто она сжимала чьё-то сердце. На деле же — пыталась добраться до своего. Патоген распространяется по телу быстрее, чем разы до этого: кажется, под кожей ползают тысячи раскаленных игл, сплетаясь в узлы, разрывая её мышцы. В ушах стоит невыносимый гул — голоса, перекрикивая друг друга, льются жутким воем в голове. Или это ломка без подпитки кровью бессмертного? Она лежит в пыли, скрюченная, похожая на сброшенную со скалы птицу с перебитыми крыльями. Пальцы судорожно скребут деревянный пол, цепляют щепки и уже даже не оставляют следов крови — её почти не остаётся в измученном теле. Изо рта тянется нитка вязкой слюны, приклеивая её щеку к грязным доскам. Но она сама выбирает это. Она выбирает гнить заживо. Шаги раздаются внезапно — тяжёлые, размеренные, отдающиеся пыткой в переполненной черепной коробке. Гость останавливается в нескольких шагах, и тень его, длинная и изломанная, накрывает её. Стыд липнет мокрой простынёй к её позвоночнику. Она что… снова его призвала? Сколько он провёл здесь времени, наблюдая за её гниением? Лэйн с трудом разлепляет веки. Зрение подводит: мир двоится, плывёт в серых пятнах распада. Она силится посмотреть вверх и зло выдыхает через рот. Каин. Конечно. Он стоит над ней, безупречный в своём мнимом величии, смотрит на неё с ощутимым, давящим превосходством бессмертного существа. Лэйн царапает своё горло и боль помогает отвлечься от унизительной ситуации, но лишь ненадолго.       — Наконец-то очнулась. Хотел было уже яму копать, — комментирует ангел, и в его голосе нет сострадания, только ленивое любопытство.       — Что ты делаешь? — спрашивает девушка, дыша с влажным хрипом.       — Смотрю на тебя, никчёмную, я-то думал хуже уже не будет, но ты и правда умеешь удивлять.       — Пришёл доломать то, что от меня осталось? — с усилием усмехается она. Каин делает шаг вперёд, и его тень окончательно заживо погребает её под собой. Он медленно опускается на одно колено, но не для того, чтобы помочь. Он хватает её за подбородок, пальцы его холодные — тело Лэйн на мгновение предательски льнёт к успокаивающей прохладе и она прикрывает веки, но ангел силой заставляет её смотреть на него. Осознав, как это выглядит, она тут же пытается отползти, но пальцы лишь бесполезно цепляются за издевательски белую куртку парня. Не обращая внимания на её попытки отдалиться, он отвечает:       — Лишь озвучил очевидное. — Он остро вглядывается в её покрытое пылью и грязью лицо, словно приглядывается к найденному покалеченному щенку в канаве, решая добить или спасти. И совершенно спокойно произносит: — К слову, чтоб ты знала, я пришёл не по своему желанию. Ты снова меня позвала. Опять. Ну почему, почему она вспоминает о нём? Стыд, липкий и едкий, разливается по венам вместе с ядом патогена. Она ненавидит себя за эту невидимую пуповину, связывающую её с этим чудовищем.       — Ты можешь уйти, — цедит Лэйн, от боли телесной, от неудобной позы из которой не выбраться поджимая пальцы на ногах. — Мне не нужна твоя чёртова помощь.       — Знаешь, у меня ведь целая вечность впереди, я никуда не спешу. И когда ты всё-таки примешь верное решение — я буду рядом, — с неожиданно ласковой ноткой в голосе, совсем не подходящей ему, уверяет Каин. Но это звучит совсем не добрым намерением, только не от него, это угроза.       — Зачем тебе это?       — Что именно? — Его глаза вспыхивают интересом. — Зачем мне спасать тебе сейчас? Или зачем спас тебя до этого? Или, как ты назвала мою помощь… отравой? Так вот. Травить тебя в моих целях не было, сама с этим прекрасно справляешься. А насчёт крови… да, было бы куда проще, если бы я позволил тебе умереть ещё тогда. — Он позабавленно хмыкает, и Лэйн замечает, как он поднимает свободную руку — зажмурившись, девушка ждёт удара, но ангел со странной заботой осторожно поправляет её волосы, слипшиеся от крови, заправляя их ей за ухо. Она с изумлением распахивает глаза, а ангел продолжает, словно ничего не было: — Это ведь был твой план побега? Но, видишь ли, слишком уж это банально. Недостаточно эффектно для спасительницы человечества.       — Ты был бы свободен, — непониманием скрашивается её голос.       — Я уже освободился. Ты зависима от меня, Лэйн, от моей крови, куда больше, чем я от крови Баала. Это, признаюсь, была жутко любопытная возможность проверить, что же может случится. В этот момент Лэйн видит всё с беспощадной ясностью. Он не хочет её спасения. Он хочет сделать из неё живой памятник собственному эгоцентризму, вылепить из её страданий алтарь своего величия. Он предлагает ей свою кровь, как хозяин предлагает отравленный кусок собаке, что уже надоела, а та лишь лижет ему руки в благодарность. Это ли он ждёт? Благодарности? Лэйн чувствует себя паразитом. Теперь она такая же, как и та тварь, что сидит в её кишках и питается её болью. Она — лишь сосуд для его непомерного эго.       — Ты не имеешь власти надо мной, и никогда не будешь, — шепчет девушка, ответно вглядываясь в его надменное лицо, что никогда не знало ни смятения, ни угрызений совести. — Ты психически болен, Каин.       — О, не спеши разбрасываться диагнозами. Ты пока не ощутила всей прелести ситуации. Теперь я твой Бог, ведь это я вернул тебя к жизни. И я могу её отнять в любой момент. Что ж. Раз ты сама меня пригласила — могу предложить тебе причастие. Ты ведь так любишь ритуалы. — Он медленно отпускает её лицо и выставляет вперёд руку с закатанным рукавом, поднося запястье к самому её рту. Белоснежная, тонкая кожа без изъяна, Лэйн даже видит, как пульсирует его вена, обещая избавление от боли, маня её, как бездна манит самоубийцу. — Пей, и эта агония закончится. Признай, святая, что ты — ничто без меня. Лэйн чудится запах его крови — густой, пьянящий, невыносимо желанный. Он ударяет в голову, вызывая обильное слюноотделение. На мгновение, всего на миг — желание вкусить божественного, снова ощутить забытьё и силу в теле побеждает, и она готова впиться в доверчиво обнажённую плоть, стать частью, лишь бы не чувствовать, как патоген прорывается сквозь её кишки наружу, сверля череп визгом тысячи голосов. Но затем, за его рукой она вдруг замечает его лицо. Эту торжествующую, сладкую усмешку победителя и взгляд, полный нетерпеливого ожидания. Это неожиданно отрезвляет. Собрав последние крохи самообладания, Лэйн приподнимается на локтях и с силой плюёт в него. Слюна, перемешанная с её тёмной кровью, попадает ему прямо на скулу, кляксой стекая по безупречной коже.       — Никогда… — выдыхает она, воздух со свистом покидает её легкие. В её глазах, затянутых мутной пеленой бреда, на секунду вспыхивает чистая, первобытная ненависть. — Я лучше… сдохну человеком… чем стану… тобой. Ангел неверяще замирает. Но спустя мгновение на его губах снова играет усмешка — на этот раз горькая, и в то же время пугающе довольная. Каин медленно, с каким-то извращённым наслаждением, стирает пальцем кляксу и… облизывает его. Его глаза темнеют, наливаясь маслянистым блеском.       — О, ты не сдохнешь. Я тебе не позволю. Он смотрит на неё сверху вниз, хотя они почти на одном уровне, и Лэйн вдруг понимает: её сопротивление для него — лишь приправа к его скуке. Он этого и ждёт! Сделал её зависимой, против воли напоив отравой, считает, что она ему должна, а на деле, его кровавое подношение — не дар вовсе, а проклятый терновый венец, вросший глубоко в девичий череп, прошивающий мозг иглами унижения. Не станет она его паствой. Не станет его отражением.       — Гордыня — страшный грех, Лэйн, — произносит он, поднимаясь и снова превращаясь в недосягаемое, бессмертное существо.       — Тогда почему ты всё ещё не горишь в адском огне? Она обессиленно падает, с глухим стуком, врезаясь костями в пол. Бросив на неё последний взгляд, ангел отворачивается, чтобы наконец уйти, и каждый шаг звучит приговором. Остановившись у окна, он распахивает с дребезгом створки, впуская ночь в комнату на чердаке и колючий холод помогает ей немного придти в себя — единственное, за что она могла бы быть ему благодарна.       — Видимо, в тебе ещё достаточно энергии, чтобы препираться. Ты знаешь, что сделать, чтобы меня найти. И в один прыжок скрывается из виду, оставляя Лэйн один на один с выбором, что стоит ей жизни. Или смерти?

⊱• † ⊹ • ♱ • ⊹ † •⊰

(Каин)

Каин видит, что она не может пить даже воду — её тошнит, он видит, как её тело содрогается от спазмов. Невозможная девчонка. Свет люминесцентных ламп, мертвенный и яркий, безжалостно обнажает правду, которую она так отчаянно пытается скрыть под слоем косметики и высоко поднятым подбородком. Лэйн сидит за столом, вцепившись в кружку с водой так крепко, что костяшки пальцев вот-вот прорежутся наружу. Её кожа, серая и тусклая, кажется прозрачной: сквозь неё синим кружевом проступают капилляры, оплетая скулы и виски. Она похожа на выброшенный на берег труп, который по ошибке нарядили в чистое платье и усадили обедать. Она подносит кружку к губам. Запах столовой не может перебить её собственный — смесь пыли, желчи с кровью и того самого химически-сладкого аромата, который источают её поры после дозы таблеток. Медленно ставит стакан обратно. Упрямая. Глупая. Смертница. Каин наблюдает за ней из тени дальнего угла, прислонившись к каменной опоре. Он ждёт. Его взгляд, тяжёлый и осязаемый — медленно скользит по её дрожащим рукам, по искусанным губам, по сорванным до мяса ногтям, которые она прячет в складках юбки.       — Я тоже беспокоюсь о Лэйн, — вдруг доносится обеспокоенный голос Авеля, который подходит откуда-то сбоку. — Она стремительно гаснет. Каин издаёт короткий, почти что возмущённый смешок, не сводя глаз с Лэйн.       — Ненавижу. Я её ненавижу, — бросает озлобленное он брату. В руках у Авеля звенят пузырьки с отварами — он всё ещё хранит надежду, что те каким-то чудесным образом вдруг помогут победить смерть. Знал бы этот идиот, чего на самом деле требует прожорливое нутро его мессии. Каин даже подумывал рассказать брату о том, что капелька ангельской крови способна помочь девчонке обрести уверенность в завтрашнем дне — однако это значило бы, что сам Каин ей уже не был бы нужен, не имел бы власти и возможности ей отомстить. «А почему молчит она?» — задаётся неохотно вопросом ангел, но в то же время это не его дело, если смертная настолько горделива, до самоубийственной глупости. Он ведь умеет ждать. Все люди рано или поздно ломаются от своих слабостей.       — Ненависть это не отсутствие чувств, братец, а их избыток, — смиренно всё же отвечает Авель, награждая брата таким взглядом, будто знает что-то большее. Каин только раздражённо дёргает крылом, отгораживаясь от него. На проповедях Лэйн делает всё возможное, только чтоб не смотреть в его сторону. Она обращает взгляд к потолку, к пастве, к своим собственным сложенным рукам — куда угодно, лишь бы не встретиться с Каином взглядами даже косвенно. Она избегает его с таким упорством, что любой бы удивился, а то и восхитился её отверженной, убийственной гордыне. Но Каин лишь с едкой усмешкой следит за её попытками казаться нормальной. Люди стоят плечом к плечу, их лица серые, осунувшиеся, с ввалившимися глазами — обращены к помосту, словно подсолнухи к умирающему солнцу. На стенах застыли жирные потеки воска, а от догоревших свечей тянется тонкая нитка горького, удушливого дыма. Лэйн поднимает руки, и в зале воцаряется такая тишина, что слышно, как гудит старый генератор где-то в недрах базы.       — Мы привыкли называть зависимостью то, что разрушает тело, — её голос, усиленный эхом сводов, звучит воем ветра. Каин видит, как её тело сотрясает мелкая, судорожная дрожь. — Мы боимся ядов, боимся того, что порабощает нашу волю. Но задумывались ли вы когда-нибудь, что самая страшная зависимость — это жажда света в мире, где остались только тени? Едва выдержав оставшиеся полчаса с покаяниями, девчонка остаётся в уже пустующей церкве. Смертные покидают свою мессию, получив лживую надежду спасения у той, кто себя спасти не в состоянии, а Авеля она просит подождать у воронки на Небеса, вместе с раздражёнными её задержкой солдатами — не хочет, чтобы кто-то узрел её окончательный крах. Но на Каина повлиять не может — ангел остаётся лишь для того, чтобы убедиться в её безрассудстве. Он умеет ждать. Она всё ещё стоит у кафедры, опираясь на деревяшку. Кажется, что само здание издает протяжные, едва уловимые вздохи, когда ветер бьётся в высокие витражи, заставляя их дребезжать в свинцовых оправах. Ангел, выходя из тени огромного распятия, сокращает расстояние между ними, чувствуя, как мизерные остатки его крови внутри неё беснуются, требуя воссоединения. Похоже, только это и держит её за ниточку в мире живых. Её упрямство вызывает гнев и странный, извращённый азарт.       — Твои глаза всё меньше напоминают человеческие, — произносит мрачно Каин, подходя к ней ещё ближе со спины, так, что она чувствует его кожей — ангел видит, как мурашки ползут по её посиневшим рукам, слышит как рёбра сдавливают её лёгкие. — Я ведь знаю, как сильно ты этого хочешь. Так возьми же. Он предлагает, играючи, свою руку, и в то же время понимая, что если она откажется снова — вполне вероятно, это их последний разговор. Если только не придётся поить её силой, но ведь так будет совсем неинтересно — сломать её волю окончательно, когда она только начинает осознавать свою зависимость, задавить её дикую своенравность, что отзывается предвкушением в нём, будет досадной ошибкой.       — Больной… на всю голову… — хрипит она и всё же поднимает глаза, до этого спрятанные за длинными волосами. А в глазах её, чёрных, огромных — один только голод. Настоящий, звериный голод. Каин с каким-то странным облегчением, удивляя самого себя, выдыхает. Он видит, что ещё чуть-чуть и падут моральные запреты её дохлого мирка, сожранные голодом умирающего тела. Серебряное распятие, возвышающееся над ними надгробной плитой, отбрасывает на них длинную, изломанную тень, похожую на скрюченные пальцы. В этом месте святость давно уступила место первобытному страху. Здесь нет Бога — здесь есть только ожидание смерти. Подхватив кем-то забытый нательный крестик, ангел показательно проводит металлом по запястью, царапая с силой — небольшой, но глубокий надрез тут же темнеет горячей кровью. Мир для Лэйн сужается до этой пульсирующей линии на его коже. Запятнанный крест падает осквернённой святыней на грязный пол с похоронным звоном. Лэйн издаёт короткий, прерывистый всхлип, похожий на скулёж. Мгновение тянется вечностью. Тяжёло сглотнув, девчонка не выдерживает более муки, бросается вперёд, вцепляясь в его запястье озверевшим существом. Она притягивает его запястье к своим сухим губам с неожиданной, собственнической силой. Она не просит — она отнимает. Впивается в него, чувствуя, как первая струя раскалённого электричества бьёт в язык, выжигая всю накопленную боль. Каин почти может ощутить её мысли — в этот момент она ненавидит себя за эту слабость. Он, забавляясь, ведёт рукой в сторону, разрывая контакт, и её тело, против воли хозяйки, выгибается навстречу ему, послушно следуя. Она почти падает на него, слабо держась на ногах, и Каин, милосердный в своей жестокости, позволяет опереться на него, принимая вес истощённого тела. Слившись с чужой кожей, девчонка вдруг поднимает глаза, уставившись прямо в торжествующее лицо ангела, и с глухим стоном она нарочно глубже впивается зубами в его плоть, будто желая откусить кусок. Причинить ему ту же боль, что чувствует сама. Каин только вплетает пальцы свободной руки в её волосы, его глаза полуприкрыты, а на лице выражение уязвимости — патема, обнажающее истинную ангельскую натуру. Он чувствует, как смертная буквально высасывает из него жизнь, и это приносит ему извращённое, больное удовольствие. Ангел сжимает волосы на её затылке, теснее прижимая к себе, и Лэйн охотно поддаётся, языком жадно собирая выступающие капли. Тишина в церкви зыбкая, натянутая до звона, прерывается только поверхностными вдохами девчонки и тяжёлым дыханием ангела. Каин отдалённо слышит, как за дверями притвора шелестят шаги — кто-то из прихожан мог вернуться за забытой вещью, или Авель, ведомый своей невыносимой заботой, мог возникнуть на пороге в любую секунду. Это подстёгивает интригой разоблачения святой, что же подумает братец, застукав свою подружку, присосавшуюся к ране другого? Лэйн вздрагивает, точно распознав чужие мысли, отнимая губы от протянутой руки. К ней окончательно возвращается осознанность, наступает момент грязного похмелья. Она всё ещё прижата к парню, полулёжа, а её дрожащие губы в его тёмной крови. Сквозь ткань одежды Каин чувствует, что её тело начинает мелко подрагивать — не от болезни или холода, а от отвращения к самой себе. Девчонка снова поднимает на него глаза, на этот раз полные праведного гнева, вопрошающие о причине ангельского садизма. Каин позабавленно усмехается, мимолётно отмечая, что красный цвет ей к лицу. Как волчонок, познавший первую охоту. Он медленно опускает взгляд на её окровавленный рот, а затем глядит прямо ей в расширенные зрачки.       — Ну вот и всё, — выдыхает он до странной нежности миролюбиво, добившись своего. — Какая ты сговорчивая, когда тебе что-то нужно. Она тут же отталкивает его предплечье, с силой, что ангел сам же её и наделил. Не волчонок более. Волчица. Девушка принимается остервенело, безжалостно вытирать рот тыльной стороной ладони так сильно, словно хочет содрать кожу. Парень же не выглядит как хозяин, скорее — как поджигатель, который любуется тем, как красиво разгорается пожар, в котором когда-нибудь сгорит и он сам. Каин наблюдает за ней, упиваясь своей властью, смакуя каждую секунду её позора, но внутри него самого что-то начинает тянуться в ответ.       — Что, даже спасибо не скажешь? — Он лениво оглядывает её платье, теперь с алеющими разводами на груди, и мельком бросает взгляд на следы её зубов на своей коже. — Я ведь был с тобой так добр сегодня, неужели я не заслуживаю благодарности? Гулко и часто дыша, она смотрит на него с уже знакомой дикой яростью.       — Я ненавижу тебя, — выплёвывает Лэйн, и её голос, окрепший от его крови, звучит громом. — Ненавижу то, что ты делаешь со мной. Девичье тело больше не бьётся в конвульсиях, лицо возвращает естественные краски — патоген, получив дозу, затихает, сыто сворачиваясь кольцами где-то глубоко в её кишках.       — Не страшишься, что тебя в таком виде увидят прихожане? — С ехидством щурится Каин, кивая на её одежду. — Что подумают об окровавленной мессие? Он упивается своей властью над ней, но при этом сам становится зависим от этого процесса. Вновь кто-то шумит за дверью, что-то падает. Лэйн оглядывается на дверь, с напряжением вслушиваясь в окружение. Делает шаг назад, неосторожно спотыкается и, едва не задев подставку со свечами, пытается удержать равновесие. Каин приближается к ней, намереваясь то ли поиздеваться, то ли действительно помочь.       — Отойди, — приказывает неожиданное с всполошенным испугом в голосе она. Ангел так и замирает с поднятой рукой. Это первый раз когда она что-либо ему приказывает. Короткий, почти случайный, но это приказ. Его тело дёргается, крылья, содрогнувшись, плотнее прижимаются к спине. Лицо искажается от ярости, но ноги вдруг сами делают два шага назад. Лэйн в замешательстве смотрит на него. Её прежде затравленный взгляд вдруг становится изучающим. Она наконец-то нащупала конец поводка, что вёл прямо к шее ангела.       — И это твоя благодарность? — выплёвывает парень, с едким смешком, пытаясь вернуть контроль над собственными мышцами.       — Вниз. На колени, — дрожащим голосом, всё ещё неуверенно приказывает она. Каин пытается сопротивляться, однако кровь Баала и его собственная в её теле поют иную песню. Он мигом оседает на пол, оказываясь пред ней на коленях, униженный и покорный. Его крылья безвольно опадают, пачкаясь в пыли и пятнах крови — его и её. Он внутренне дрожит, сжимая пальцами девичью тонкую шейку — а на деле подставляет свою, ожидая нового приказа. Каин поднимает голову, и Лэйн наверняка замечает в его глазах адскую смесь: чистую, дистиллированную ненависть и тёмное, животное наслаждение. Он сломлен, подавлен безысходностью и чужой властью, и это лучшее, что Каин когда-либо чувствовал. А девчонка не разрушается от открывшейся правды, что теперь зависима от него. Ведь и он зависим от неё не меньше. Она не смотрит на него с трепетом или боязнью лишится привилегии — ведь теперь и он может ощутить её месть на своей шкуре. О, и обязательно ощутит. В этот момент она переживает перерождение. Лэйн склоняется над ним, брезгливо морщась, зарывается пальцами в его белые волосы. Не для того, чтобы приласкать, а чтобы с силой запрокинуть его голову назад и заставить смотреть ей в глаза. Каин издаёт короткий, задушенный звук, не то стон, не то рычание — и подчиняется, открывая горло. Уязвимость — давно он не испытывал подобного. Его пальцы впиваются в ладони до крови, но он терпит. Он ненавидит Лэйн за эту власть, и эта ненависть заставляет его нутро подрагивать, тянутся к ней от восторга. Он хочет рассмеяться, хочет схватить её, напомнить, где место смертной дряни, но его тело… оно предательски не подчиняется хозяину. И всё, что ему остаётся — это смотреть на неё снизу вверх, и в его глазах вспыхивает ужас, который тут же сменяется лихорадочным, безумным блеском. О, конечно же она замечает эту перемену. Видит его насквозь: всю его мазохистскую потребность быть наказанным за свою привязанность к грязной смертной девчонке.       — Теперь я знаю твою тайну, — шепчет она, склонившись к его уху. — Тебе настолько осточертело быть бессмертным, что ты готов быть рабом даже у смертной, чтобы хоть что-то почувствовать, Каин. Эта фраза пригвождает его к полу сильнее, чем её приказы. Она сдирает рывком с него последнюю маску, обнажив самую постыдную жажду — жажду быть подчинённым той, чья жизнь для него должна была быть лишь мгновением.       — Ненавижу тебя, — хрипит он, захлёбываясь собственным унижением. Он сам создал нечто, что теперь над ним властвует. Его пугает беспокойное желание коснуться её бережно. Бережно отнимать её жизнь по капле, а после — восполнять своей собственной. Она станет его отражением, смертная, имеющая власть над бессмертным.       — Я ненавижу тебя сильнее, — едко отвечает девчонка, сжимая его волосы, нарочно причиняя боль. — Надо же, каким сговорчивым ты можешь быть. — Она издевательски, откровенно насмехаясь треплет его по щеке другой рукой, обозначая его положение: — Хороший мальчик. Каин закрывает веки, а сам против воли, против доводов разума тянется к горячей, девичьей руке, измазанной в его крови. Но Лэйн безжалостно отрывает свою ладонь от него, вдруг приподнимает подол и ставит ногу ему на грудь. Грязные фиолетовые кеды упираются ему точно в районе сердца. Она прищуривается, вглядываясь в лицо парня с гадливостью, и с силой его толкает ногой. Падший ангел. Он падает на спину, и даже крылья не смягчают его падения, и он не встаёт, пораженный. Она проходит мимо, не оглядываясь, словно не замечает, а Каин, провожая её озлобленным взглядом до самой двери, внезапно разражается невесёлым смехом. Какое унижение. Он думал, что стал Творцом. Подарил жизнь. Создал, чтобы властвовать. И с больным удовольствием наслаждается властью, что она имеет над ним. Он был Богом, которого она, его создание, превратила в жертвенное животное, и в этом осквернении он наконец-то находит свой смысл. Теперь это их грязный-прегрязный секрет. Она притворяется агнцом, чтобы в нужный момент броситься зверем, вгрызающимся в податливо подставленные глотки. Будет ли это однажды глотка Каина?       — И тени боятся света не потому, что он их уничтожает, а потому, что в его лучах нельзя ничего скрыть, — уверенно, громко произносит Лэйн на очередной проповеди, оглядывая присутствующих овец, что в человеческих обликах с восхищением взирают на затаившуюся волчицу в белом платье. — Ни рабства, ни боли… ни того, как отчаянно мы сами в этом свете нуждаемся. Каин стоит позади неё, чувствуя силу, что наполняет её — его кровью, видит как она держит ровно спину, расправляя лопатки — точно крылья, как её взгляд — цепкий, блестящий, проницательный, скользит по присутствующим и задевает его самого — и как в этот момент на дне её зрачков вспыхивает дикий гнев. Не забудет, отомстит. И ангел любуется своим творением. Он умеет ждать. Теперь она знает истину: за закрытыми дверями, в тенях он — её послушный пёс. Но на свету ангел снова отыгрывается за унижения — она не может уйти, потому что смерть не спешит её встречать, а он не может отпустить, потому что жизнь бессмертного превращается лишь в пресное существование без неё, и эта двойная жизнь становится их общим, гниющим секретом, от которого нет спасения. И Каин осознает. Он больше не желает её смерти. Пропала ненависть, если вообще когда-либо была. Сейчас же…       — Моя… — едва слышно выдыхает он, оставаясь с Лэйн наедине, ощущая кожей её презрение, ненависть, что сидит в ней и дожидается своего часа, что воздастся карой падшему ангелу. — Моя маленькая, жестокая святая. Каин понимает: он наконец-то нашёл свою веру. Он боготворит свою спасительницу-мучительницу.