Трещины

      Мой брат стал призраком.       Нет, не в том смысле, что он умер. Хуже — он стал ходячим мертвецом в идеально сидящей форме.       Иногда, валяясь на кровати в своей тёмной комнате в общежитии Истона, я пялился в потолок и пытался представить, как выглядит теперь его лицо. Не в хвалебных газетных статьях — там оно было маской, плоской картинкой — а настоящее.       Не получалось.       Я пытался вспомнить, как он щурился, снимая очки и потирая переносицу, когда уставал. Как один уголок губ у него поднимался чуть выше, когда он почти что улыбался. Но в памяти всё было смазано. Картинка исчезала, оставляя лишь ощущение холода и потери.       Прошлое утекало сквозь пальцы. Настоящего не было. Будущее пугало до тошноты.       Ортер стал Божественным Провидцем. Живым воплощением тех самых правил, за которые цеплялся как утопающий за соломинку. А я стал его помехой, аккуратно спрятанной подальше в Истон. Грязным пятном, которое стёрли с безупречного портрета Ортера Мадла.       Мы теперь почти не общались. Иногда я получал сообщения: «Всё в порядке?», «Деньги переведены». Я отвечал коротко. Что я мог сказать? Что не всё в порядке? Что я ненавижу Истон? Что кошмары об отце и его разочарованном взгляде не прекратились, а лишь сменились снами о пустом взгляде Ортера? Что моя магия вызывала у однокурсников смесь брезгливости и страха? Я отвечал: «Нормально. Спасибо». Точка.       Изредка я заходил в Бюро — по делу, с какими-то справками из Истона, которые якобы требовали подтверждения старшего родственника. Можно было попросить отца, но я использовал бумажки как предлог увидеть брата. Эти встречи были похожи на хирургические операции: стерильные, точные, без лишних движений. Я стоял перед его здоровенным дубовым столом, а он сидел по ту сторону, уткнувшись в документы. Только после моего тихого «Привет» он поднимал голову. Его желтые глаза за стёклами очков оставались непроницаемым.       — Вирт, — кивал он, откладывая перо. — Что-то нужно подписать?       Я протягивал папку. Он бегло просматривал, иногда задавал уточняющий вопрос голосом, лишённым интонаций: «Дата окончания практики?», «Подпись здесь?».       Я бубнил «ага» или «ну». Мне хотелось орать, бить кулаком по этому идеальному столу, а может даже и не только по столу, но из горла вылезали только эти жалкие звуки. Я впивался в Ортера взглядом, выискивая хоть что-то живое, но видел только маску Провидца.       Всё на нём и вокруг было идеально: мантия безукоризненно отглажена, на столе идеальный порядок. Стопки бумаг разложены по подставкам, песочные часы для медитаций — ха, он ещё и медитирует! И рядом — две кружки. Одна, простая, серая. Его. Другая — с дурацким рисунком, изображающим танцующий скелет, и надписью «Memento mori». Наверняка чужая, потому что моему брату не нужно было напоминаний о смерти — он и так о ней не забывал.       — Всё в порядке, — говорил Ортер, возвращая папку. Его взгляд уже скользил к следующему документу из его стопки. Разговор исчерпан. Визит окончен.       — Спасибо, — бормотал я.       — Удачи в учёбе.       Удачи. Да, конечно.       Хозяина кружки со скелетом я впервые увидел на официальной церемонии в Бюро. Нас, «подающих надежды» студентов Истона, притащили туда на экскурсию. Ортер тоже там был, принимал очередную награду. Его речь была образцом лаконичности и холодной преданности долгу.       После церемонии я пробрался в служебный коридор. Надеялся поймать брата хоть на пару минут. Сам не знал зачем. Надеялся, что что-нибудь придумаю на ходу.       Ортер был не один, и выглядел как смирившаяся со своей участью принцесса, которую тащит в пещеру голодный дракон. У дракона были пепельные волосы, торчащие в разные стороны, дикие глаза, а поверх расстегнутой у горла рубашки и жилета поблёскивал большой серебряный крест. Он что, священник-неформал? Сомнительный какой-то.       Я шагнул к ним. Ортер скорее всего, проигнорировал бы меня. Но этот тип — нет.       — Ренатус — представился дракон, заметив моё внимание. Голос у него был низкий, с лёгкой хрипотцой.       — Вирт. Вирт Мадл, — выпалил я.       — Мадл, вот оно что… — он бросил взгляд на Ортера, потом на меня. — Ну, не буду мешать.       Он хлопнул Ортера по плечу — хлопнул по плечу! — и скрылся в коридоре, оставив после себя шлейф какой-то тёмной магии и запах, как будто после дождя у открытой могилы.       Мой брат не отшатнулся от его фамильярного прикосновения. Он даже, кажется, на долю секунды расслабился, прежде чем снова втянуть голову в панцирь.       Внутри у меня что-то ёкнуло. Я на секунду увидел его таким, каким он был до той операции. До того, как всё посыпалось. Тогда он получил повышение, потерял напарника — и даже больше чем напарника, пару раз он обмолвился о своих отношениях, когда мы с ним еще были близки. И тогда же он окончательно решил дела со мной, пристроив в академию Уолберга.       Но Алекс был понятен. Он был веселым, шумным, находился рядом — конечно, Ортеру было с ним интереснее. А этот странный тип с хищным взглядом — что он мог дать Ортеру? Что брат в нём нашёл?       Пришлось навестить библиотеку. То, что я узнал, заставило меня испугаться, а затем — разозлиться.       Ортер был сломлен. Уязвим. После Алекса он замкнулся в себе. А теперь, рядом с этим дерзким существом, он рисковал снова открыться — и снова получить по зубам.       Ренатус был непредсказуем. Он смеялся над смертью. Его магия пахла тленом и разложением. В отчётах Бюро — а я добрался и до них, фамилия Мадл помогла оформить пропуск без особых хлопот — говорилось, что у Ренатуса Револа «психопатические наклонности». Судя по количеству задержаний и «ликвидаций», этому парню очень нравилось убивать.       Это был монстр. И мой брат потянулся к нему.       Я должен был его спасти. Ренатус мог его добить. Или использовать. Или просто… утащить за собой в какую-то бездну, откуда уже не будет возврата.       Так началось моё расследование. Моя миссия.       Я стал тенью Ренатуса. Узнал его маршруты: от Бюро до городских кладбищ, с заходом в один и тот же бар «У Ворона» по четвергам. Я сидел там в углу за стаканом чего-нибудь слабоалкогольного и наблюдал. Люди сторонились его, но Ренатус, казалось, этого не замечал или не придавал значения.       Обычно он приходил один, но как-то раз в том же баре я увидел его за столиком с другим магом из Бюро — светловолосым, постоянно щурившимся, как будто даже в полутьме бара ему было ярко. Я пристроился за массивной колонной в двух шагах от них, делая вид, что изучаю меню на грифельной доске. Общий гул голосов и дребезжащая музыка из расстроенного магического фонографа создавали им прикрытие, но всё-таки Ортер не зря оплачивал моё обучение в Истоне. Я направил частичку своей магии в виде тончайшей грязевой плёнки по стене за их спиной — она вибрировала, как мембрана, улавливая звуки.       — …так и не понимаю, как ты с ним работаешь, Ренатус, — говорил светловолосый. — Он же как автоматон. Ни эмоций, ни сбоев, отказывается попробовать сашими с мёдом. Жутковато.       Ренатус отхлебнул своего пойла и фыркнул, но не со злостью.       — Мадл? Да, он у нас ходячий устав, — его голос легко определялся мною сквозь шум. — Но ты не всматривался, а посмотреть есть на что. Интересно, что у него там внутри скрипит.       Меня будто током ударило. Он не просто работал с Ортером. Он его изучал. Разглядывал моего брата как сложный механизм. В его тоне было не сочувствие, а холодное любопытство. Ему было интересно, что будет, если надавить. Куда пойдут трещины.       Именно тогда мой страх за брата, настоящий, большой страх, смешался с чем-то другим. Тёмным, острым, личным. Этот человек подбирался к самой сути, к той боли, которую брат так тщательно хоронил под песком контроля. Он влезал в святая святых — в тайну моего брата, в ту боль и пустоту, которые остались после смерти Алекса. В то, что должно было принадлежать… ну, если не мне, то не Ренатусу уж точно.       Моя решимость окрепла. Надо было действовать. Не напрямую — Ортер никогда бы меня не послушал. Нужно было разоблачить Ренатуса. Показать брату его истинную, грязную сущность. А что лучше всего обнажает животную натуру? Искушение. Падение.       Это была цена защиты. Благородная жертва. Так я себе говорил.       Первая проба состоялась в архиве Бюро. Я проследил, когда Ренатус зашёл туда по каким-то своим делам. Глубокий подвал, пыльные стеллажи, тусклый свет кристаллов. Идеальное место.       Я подошёл к нему.       — Привет, Ренатус! Ренатус же, да? Я Вирт. Брат Ортера. Помнишь, мы познакомились тогда, после награждения.       Он обернулся, и его взгляд скользнул по мне — оценивающий, как у хищника, вдруг учуявшего добычу. Я знал, что он видел меня раньше — у Ортера, мельком в коридорах Бюро, может, даже в том баре. Я был для него строчкой в досье на Ортера: «младший брат Мадла, грязь, Истон». А теперь эта строчка ожила и сама пришла к нему.       — А, младший Мадл. — он кивнул, и в его голосе не было пренебрежения. — Чего ищешь в этом склепе знаний?       Мы разговорились. Я сыграл роль впечатлительного студента, интересующегося его «уникальной магией». Он отнесся к этому без особого энтузиазма, но отвечал. Наверное, из уважения к брату — если такой человек вообще мог кого-то уважать.       Я придвинулся ближе под предлогом посмотреть на карту, которую он разложил на столе. Какие-то крестики, пунктиры…       — Ты часто здесь бываешь?       — Когда нужно уединение, — медленно сказал он, и я ощутил дрожь азарта. Он прочёл во мне что-то. Он увидел во мне ту же самую тьму, что копошилась на его кладбищах. И это его зацепило. Возможно, он увидел в этом знакомый ему оттенок саморазрушения. А может просто решил, что это безобидная, хоть и странная игра скучающего отпрыска хорошей семьи. Риск? Для бессмертного смотрителя кладбищ риск был давно переведён в абстрактную категорию. А вот любопытство… любопытство было тем, что двигало им.       — А тебе не кажется, что сейчас здесь достаточно уединенно? — негромко сказал я, делая последний шаг в его личное пространство.       — Кажется, — согласился он.       Я прикоснулся губами к его губам. Они были тёплыми и сухими, неожиданно мягкими на фоне всей его резкой фактуры.       Он не ответил сразу. Замер, будто давая мне возможность одуматься. Потом его рука поднялась и обхватила мой затылок — твёрдо, почти грубо, с такой силой, что у меня на мгновение перехватило дыхание.       И только тогда он поцеловал меня по-настоящему. Его губы открылись навстречу, и поцелуй обрёл властную исследующую глубину. В нём не было нежности, только сила, холодное любопытство и что-то древнее, тёмное, как сама земля под склепами, за которыми он присматривал. От тяжести его руки, от окутавшего меня запаха, от самого ощущения, что я лезу в пасть к волку, у меня в висках застучало, а по спине пробежал холодок — не от азарта уже, но и не от страха. От осознания, что я выпускаю на волю что-то, с чем не справлюсь.       И над всем этим хаосом ощущений торжествующе взмыла одна-единственная ясная и злая мысль: Попался!       Словно почувствовав её, он разомкнул губы и отстранился. Его рука отпустила мой затылок, но не отдернулась резко, а соскользнула вниз, едва коснувшись моего плеча.       — Любопытно, — произнёс он недрогнувшим голосом. — Но архив — не место для подобных… исследований.       Он развернулся, взял со стола свои карты и, не оглядываясь, зашагал прочь.       Истина, липкая и неудобная, начала просачиваться сквозь трещины в фасаде моего благородства в ту же ночь. Я лежал в своей кровати и не мог прекратить облизывать губы. Это было совсем не похоже на поцелуи с Шуэном, парнем с моего факультета. С ним у меня были лёгкие, ни к чему не обязывающие отношения. Милые, по-студенчески неловкие встречи, обжимашки в пустом классе после занятий и даже несколько раз — торопливый секс, когда мой сосед по комнате пропадал по делам нашего префекта. Это было просто. Довольно приятно. Совершенно незначительно.       То, что произошло в архиве, не имело с этим ничего общего. Это не было простым или неловким. В Шуэне не было этой пугающей силы. С ним не возникало ощущения, будто тебя не целуют, а изучают, разбирают на составные части, чтобы понять, как ты устроен и на что сгодишься.       Я представлял, как приду к Ортеру и всё расскажу. Он же должен будет отреагировать!       Но вместе с этой мыслью приходила другая. Ортер, который отворачивается. Ортер, который говорит своим ледяным тоном: «Не выдумывай, Вирт. Не лезь не в своё дело». Ортер, который поверит Ренатусу, а не мне.       Нет. Одного поцелуя было мало. Нужно было неопровержимое доказательство. Нужно было зайти так далеко, чтобы уже нельзя было ничего скрыть или списать на фантазию. Нужно было идти до конца.       Я продолжил свою игру. Стал появляться на его маршрутах. Заходил в бар именно по четвергам. Наши взгляды встречались. Теперь он смотрел на меня иначе — не как на брата коллеги, а как на загадку, на вызов. Иногда он подходил, покупал мне что-нибудь безалкогольное и заговаривал на отвлечённые темы. Но между нами уже потрескивало незримое напряжение, как перед грозой.       Я изучал его, искал слабые места. Он был силён, циничен, казалось, его ничем не проймёшь. Но одну вещь я всё-таки подметил: его усталость. Ренатус работал допоздна, патрулируя кладбища, и днём его часто клонило в сон. Я видел и то, как он засыпал на ходу в коридорах Бюро, прислонившись к стене. Усталый человек не будет долго сопротивляться.       А ещё я видел, как он смотрит на Ортера. Брат совсем не раздражал его, хотя они были антиподами — один воплощённый порядок, другой — хаос. Я никогда не видел, чтобы их конфликты на ходу перерастали во что-то серьёзное. Да, между ними иногда пробегали искры.       Но эти искры собрал я.       Пламя разгорелось в сторожке на дальнем кладбище. Я проследил за ним, использовав свою магию, чтобы слиться с тенями. Он зашёл туда вечером перед ночным дежурством. В окошке светился тусклый огонёк.       Я постучал. Ренатус открыл — без жилета, волосы ещё более растрёпанные. Увидев меня, он не удивился. Как будто ждал.       — Заблудился, малыш? — спросил он, и колкость в его голосе мешалась с привычной уже усталостью.       — Настроения нет в душной комнате сидеть, — сказал я, и это была правда. Всё тело дрожало от напряжения, страха и какого-то томительного предвкушения. — Думал, ты будешь не против компании.       Он отступил, пропуская меня внутрь. Сторожка была крошечной: диван с пледом и парой подушек, стол, несколько книг, какие-то высушенные растения и костяшки. Пахло воском и пылью.       — Ортер в курсе, что у тебя «нет настроения»? — спросил он, прикрывая дверь.       Я покачал головой, глядя в пол. Изображал заблудшую душу. «Спаси меня», — говорило всё моё тело. «Сломай меня», — шептало что-то глубоко внутри.       Он вздохнул. Долгий, усталый звук.       — Вирт. Игра в кошки-мышки меня утомляет. Что тебе на самом деле нужно?       Я поднял на него глаза. И сказал правду, в которой не было и доли правды:       — Мне страшно. За Ортера. Ты с ним рядом. И я не знаю, кто ты.       — Ты хочешь его спасти от меня? — он усмехнулся, но без злобы. С какой-то горькой иронией. — Он сам от себя спастись не может. И я тут ни при чём.       — Докажи, — выдохнул я.       Он замер. Под его пристальным взглядом замер и я.       — Ты не понимаешь, во что играешь, мальчик, — тихо сказал он.       — Я не мальчик, — огрызнулся я. — И я не играю.       Это был момент истины. Он колебался. Я видел это. Усталость, одиночество, странный интерес ко мне — всё это день за днём накапливалось в нём. И я этим воспользовался. Я прикоснулся к его руке, сжал его пальцы.       — Пожалуйста, — прошептал я. И в этом «пожалуйста» была вся моя отчаянная и грязная надежда.       Он сдался. Низкий звук сорвался с его губ, и в нём было не просто согласие, а предвкушение.       — Ладно, — прошептал он. — Но… осторожно.       И он нежно прикоснулся губами к моим. Это был совсем другой поцелуй — не как в архиве. Медленный, исследующий. Его руки коснулись моего лица, пальцы провели по скулам. От этого простого прикосновения у меня подкосились ноги. Я вцепился в его рубашку, чтобы не упасть, и ответил на поцелуй, уже не думая ни о какой миссии, только жадно ловя это ощущение.       Он оторвался, его дыхание стало неровным.       — Ты уверен? — спросил он хрипло. — Последний шанс сбежать.       Я сам потянулся к нему, поймал его губы снова. Это и был ответ. Глупый, отчаянный, но ответ. Уверен? Я не был уверен ни в чём, кроме того, что должен дойти до конца.       И тогда что-то в нём щёлкнуло. Осторожность испарилась, как и усталость. Его поцелуй стал жадным. Ренатус притянул меня к себе так сильно, что все мои кости затрещали. Одной рукой он держал меня за затылок, другой скользнул под мою рубашку, ладонь — горячая, шершавая — прижалась к оголённой спине. Я вздрогнул, застонал прямо ему в рот.       Мои руки гладили его пепельные волосы — они оказались удивительно мягкими вопреки всей его колючести. Ренатус уже не сдерживался, и поцелуй превратился в борьбу за доминирование, в которой я, конечно, проигрывал. Но ведь можно проиграть битву и всё-таки выиграть войну?       Мы споткнулись и почти упали на узкий диван. Он оказался сверху, отрываясь от моих губ, чтобы осыпать поцелуями шею. Всё было слишком интенсивно. Я задыхался, в голове гудело, а тело горело.       — Подожди, — вырвалось у меня, когда его пальцы нашли пряжку моего ремня. Он замер, приподнялся. Смотрел сверху, тяжело дыша.       — Что?       Слова не шли. Я просто лежал, глядя на него. Он всё понял. Взгляд его смягчился на долю секунды.       Он снова опустил руки, но теперь к моему животу. Его магия пришла не холодом, как можно было представить а волной глубокого пульсирующего тепла. Она растеклась по низу живота, расслабляя, снимая зажимы, и одновременно пробуждая что-то горячее. Я ахнул, выгнувшись.       — Чтобы не было больно, — отрывисто бросил он, его губы были у самого моего уха. — Только не говори, что хотел боли.       Я хотел — этой темноты, этой силы, этого погружения. Чтобы наконец-то что-то почувствовать. Чтобы он, этот монстр, признал во мне… кого? Соперника? Жертву? Сообщника? Неважно.       Он медленно, не отрывая губ от моей кожи, стал опускаться ниже, помогая мне раздеться. Когда он добрался до груди и в первый раз прикусил меня, я вздрогнул и издал какой-то жалкий звук, за который мне тут же стало стыдно.       Я мог только тянуться к нему, цепляясь за плечи, чувствуя, как под моими пальцами играют напряжённые мышцы его спины. Он был осторожен, даже нежен, несмотря на всю свою грубую силу. Его движения были точными, выверенными, словно он исполнял какой-то важный ритуал. И в этот миг мне показалось, что мы понимаем друг друга. Что мы оба — сломленные и одинокие, — ищем в этом хоть какое-то забвение.       А потом уже не было никаких мыслей.       Триумф, которого я так жаждал, накрыл меня вместе с оргазмом — горький, дикий, отвратительный и сладкий одновременно.       Тишина наступила не сразу. Сначала было только тяжёлое, совпадающее на мгновение дыхание, потом — отдающийся в ушах собственный пульс. В теле ещё гудело эхо ощущений — память о его руках, его весе, том низком сдавленном звуке, который он издал, когда вжался в меня глубже и замер.       Он отошёл. Набросил свою рубашку, и словно занавес опустился над нашим маленьким спектаклем. Я лежал, чувствуя, как горячая дрожь во всём теле сменяется леденящей пустотой и стыдом. Похмельем после дикой пьянки.       А теперь всё кончилось.       Доказательство получено. Я сделал это. Теперь я мог идти к брату и… и что? Сказать: «Привет, я только что переспал с твоим напарником-психом, чтобы доказать, какой он плохой, так что забудь про него и проведи день, утешая меня»? Звучало как бред сумасшедшего. Как жалкая грязная провокация.       Рассказать, как сам приполз в его берлогу, с умоляющим взглядом и дрожащими руками? Как в какой-то момент забыл, зачем всё это начал, и сам увяз, вопреки всем планам?       Ренатус сел на край дивана, застегивая рубашку. Лампа освещала его профиль, делая резче линию шрама на щеке. Он повернулся. Сидел близко, но не прикасаясь. Смотрел куда-то мимо меня. Его взгляд, казалось, был прикован к тени на стене, но я знал — он видит всё.       — Вирт, — его голос был хриплым от недавнего напряжения, но в нём не было ни гнева, ни даже укора. — Я дал тебе то, чего ты хотел.       Я замер. Хотел. Да. Он видел не мою «миссию», а это тёмное желание — внимания, прикосновений, доказательства, что я могу хоть что-то контролировать, хоть на кого-то повлиять. Хоть так привлечь взгляд брата. И он мне это дал. С лихвой.       — Но это не должно повториться.       Его слова упали с той же мягкой тяжестью, с какой земля ложится на крышку гроба. Пустота внутри сжалась в тугой болезненный комок. Я кивнул, не в силах вымолвить ни слова. Поднялся, ноги были ватными. Оделся, чувствуя, как взгляд его тяжёлых лиловых глаз будто прожигает спину.       — Там уже стемнело. Давай провожу, — тихо сказал он.       Я рванулся к двери, выскочил наружу и захлопнул ее за собой. Холодный ночной ветер с кладбища ударил в лицо, смывая остатки его тепла, его запаха. Пробежав немного вперёд, я замедлился и пошёл, не чувствуя земли под ногами. В ушах, поверх шелеста листьев и воя ветра, бил набат: «Что хотел. Не должно повториться».       Он был прав. Я получил то, чего, как мне казалось, я хотел. Доказательство. Только доказательством стало не его ничтожность, а моя собственная. Не его похоть, а моё жалкое одиночество. Я хотел привлечь внимание брата, вырвать у него хоть какую-то эмоцию — гнев, ужас, разочарование. Любое подтверждение того, что я для него хоть что-то значу.       Вместо этого была только грязь, липкая и холодная, и я был по уши в ней, и не было никого, кто протянул бы руку, чтобы вытащить.