Предначертанный сном

Воздух в хижине был густым от аромата сушеных трав, развешанных пучками под потолочной балкой, и теплого, душистого запаха только что испеченного ржаного хлеба. Пять лет — возраст, когда мир должен пахнуть безопасностью и медом. Но маленький Тэхен проснулся от собственного всхлипа, с ощущением, что его кожу опалили раскаленным железом. В горле стоял ком, а в ноздрях — едкий, противный запах гари, пепла и чего-то сладковато-гнилого, чего он не мог знать. Он сел на своей жесткой постели, всхлипывая, и потянулся к глиняной кружке с водой на табурете. В дверном проеме, окутанном сизым утренним туманом, возникла фигура его папы, Сомина. Омега с лицом, отмеченным безмятежной мудростью и тихой, вечной грустинкой в уголках глаз. Увидев сына, он улыбнулся, но улыбка замерла, не дойдя до глаз. Он нес поднос: свежий хлеб, кусок сыра и ту самую кружку парного молока. — Тэхен-а, уже проснулся? Солнце еще спит за холмами, — голос Сомина был мелодичным, убаюкивающим. Тэхен попытался ответить, но вместо слов из его горла вырвался испуганный всхлип. Он потёр кулачками глаза. — Папа… пахнет жжёным. Сомин замер на полпути к столу. Его взгляд, обычно такой ясный, помутнел, уставившись в пустоту за спиной сына, будто там, в углу хижины, он увидел нечто невыразимое. — Чем пахнет, сынок? — Как… как когда палили старую траву у реки. Только хуже. Кружка с молоком выскользнула из вдруг обмякших пальцев Сомина. Она разбилась о каменный пол с пронзительным, звенящим треском, разлетевшись на десятки острых коричневых осколков. Молоко белой лужей растеклось по камням. Сомин не двинулся, не попытался собрать осколки. Он был белее свежего снега, его руки дрожали. Он смотрел на сына не с ужасом, а с бездонной, леденящей душу скорбью, смешанной с отрешенностью человека, увидевшего приговор. — Сомин? — из соседней комнаты донесся тревожный, низкий голос альфы, Сынху. Шаги, тяжелые и быстрые. Альфа появился в дверях, заспанный, но уже настороженный, как зверь, учуявший опасность. Его взгляд скользнул по разбитой кружке, по лицу омеги, и остановился на Тэхене. — Что случилось? — Он почуял дым, — прошептал Сомин, не отводя взгляда от Тэхена. — Дым, которого нет. Сынху застыл. В его карих, обычно таких твердых и надежных глазах мелькнула тень. Не страха. Страх был бы проще. Это было нечто иное — осознание неминуемого, тяжесть груза, который теперь ляжет на его плечи. Он подошел, опустился на колени перед сыном, взяв его маленькое лицо в свои огромные, покрытые шрамами и мозолями ладони. — Где пахнет, Тэхен? Покажи. — Везде, — всхлипнул мальчик. — И на коже горячо. Родители переглянулись. В этом взгляде был целый разговор, полный боли и решимости. Сынху кивнул, почти не заметно. Сомин закрыл глаза, словно молясь. Через неделю, в ночь, когда ветер выл как обезумевший дух, молния ударила в высохшую вековую сосну на краю их поселения. Огонь, жадный и яростный, вспыхнул мгновенно, подгоняемый ветром. Крики «Пожар!» смешались с воем стихии. Тэхен спал, охваченный лихорадкой, его лоб пылал, и ему снова снился запах гари. Сынху, завернув сына в одеяло, вынес его из дома, уже чувствуя на спине жар приближающегося пламени. Сомин бежал рядом, прижимая к груди сверток с немногими пожитками. У безопасного ручья, куда сбежались все жители, они наблюдали, как горит их дом. И тогда кто-то из соседей, старый дровосек с обожженной щекой, указал дрожащим пальцем на бредущего в полузабытьи Тэхена в объятиях отца. — Это он! Это знак! Его глаза… вы видели? Они светились в темноте, как у кошки! Это проклятие! Он навлек огонь! Шепот, полный суеверного ужаса, пронесся по толпе. Сынху ощетинился, рычание вырвалось из его груди, заставив ближайших отшатнуться. Но когда он посмотрел на Сомина, а затем на горящий поселок, в его глазах, отражавших пламя, был уже не гнев. Был тот самый страх, который маленький Тэхен запомнил навсегда. Страх не за себя, а за сына. Страх перед миром, который не примет его дар. Этот холодный, безмолвный ужас в глазах непоколебимого альфы был страшнее любого огня.

Спустя 4 года.

Граница между детством и осознанием себя, между игрой и долгом. Для десятилетнего Тэхена эта граница была размыта кошмарами, которые не хотели оставаться снами. Он просыпался не от криков, а от давящей тишины снов. Один повторялся с навязчивой регулярностью. Туман. Не простой, утренний, а густой, молочный, поглощающий звук и цвет. Он рассеивался лишь настолько, чтобы обрисовать контуры огромного, заброшенного зала. Гигантские колонны, обрушившиеся каменные плиты пола, сквозь трещины в которых пробивался призрачный, лунный свет. Воздух пахнет старым камнем, пылью и холодом. И в центре этого безмолвного мира — Силуэт. Тэхен, маленький и беззащитный в своём сне, стоял, не в силах пошевелиться. Силуэт был высоким, широким в плечах. Он не двигался, но его поза источала абсолютное доминирование, власть, которая ощущалась даже в полной тишине. Одежда — не рыцарские латы, а что-то практичное, смертоносное: чёрная, отшлифованная кожа, плотно облегающая торса, и полированная сталь, защищающая плечи и предплечья. Дорого. Неброско. Смертельно. Лица Тэхен не видел. Оно оставалось смазанным пятном в тени. Но он чувствовал взгляд. Тяжёлый, изучающий, пронизывающий туман и расстояние, будто пришпиливающий его к месту. В одну из таких ночей сон изменился. Силуэт слегка повернул голову. И тогда луч мнимого лунного света, пробившись сквозь воображаемое разбитое окно, упал на его правую руку. На предплечье, от локтя и почти до самого основания ладони, лежал шрам. Не рваный, не случайный. Чистый, почти геометрический, будто мастер-оружейник взял раскалённое лезвие и намеренно выжег на коже сложный, яростный узор. Знак. Печать. Тэхен проснулся с сердцем, колотившимся как птица в клетке. Не со страхом. С ощущением тяжёлого, как свинец, ожидания. Шёпот сорвался с его губ прежде, чем он это осознал: — Кто ты? Ответом была только тишина комнаты и далёкий крик ночной птицы.

Спустя 3 года.

Сначала ушёл запах. В хижине больше не пахло целебными травами и хлебом. Пахло болезнью — кислым потом, тлением и безысходностью. Сомин угасал тихо, будто свеча на сквозняке. Лекари разводили руками: неведомая хворь, похожая на отравление, но яда они не находили. Тэхен, тогда ещё почти ребёнок, дежурил у его постели, меняя прохладные компрессы на пылающем лбу. Сынху дни напролёт пропадал в лесу, ища редкие коренья, о которых говорили старые предания. Но ничто не помогало. В последнюю ночь Сомин пришёл в себя. Его глаза, потускневшие, нашли Тэхена в полумраке. — Сынок… — голос был хрипым шепотом, будто ржавые петли. — Подойди. Тэхен прижался к его худой руке. — Дар… — выдохнул Сомин. — Он не проклятье. Это… бремя. Прячь его. Всегда. Доверяй только крови. Своей и… той, что будет биться в унисон с твоей. — Он замолчал, закашлялся. Потом снова заговорил, и в его глазах вспыхнула прежняя, страстная искра. — И береги сердце. Оно будет метаться. Между льдом и огнём. Не дай льду задушить огонь. И не дай огню… всё испепелить. Он замолчал. На рассвете его не стало. Сынху, вырыв могилу под старой яблоней, которую любил Сомин, не проронил ни слезинки. Он просто стал тише. И жёстче. Как будто вся его мягкость ушла вместе с омегой в сырую землю. Прошло несколько месяцев. Они жили, как тени, сторонясь соседей, которые всё ещё косились на Тэхена. И вот однажды, когда Сынху учил сына приёмам с кинжалом на опушке леса, они пришли. Не бандиты. Не разбойники с большой дороги. Людей было пятеро. В добротных, чищеных доспехах без единого герба, опознавательного знака. Их движения были синхронными, точными. Солдаты. Но чьи? — Ким Сынху, — сказал тот, что был впереди. Его голос был бесцветным, как сталь. — Ты и мальчик. Пройдите с нами. Сынху медленно оттолкнул Тэхена за свою спину. В его руке уже был длинный нож, обычно используемый для разделки дичи. — Мы никуда не идём. Уходите. — Приказ не обсуждается, — ответил солдат. — Ведьмак нужен господину. Слово «ведьмак» прозвучало как приговор. Сынху атаковал первым. Бой был коротким, яростным и односторонним. Сынху дрался как демон, сокрушая одного противника, раня второго. Но их было пятеро. Они бились хладнокровно, без эмоций. Один из них зашел сбоку, и Тэхен увидел, как стальное остриё копья вышло из спины отца. Сынху рухнул на колени. Он обернулся, его взгляд, полный невыразимой боли и ярости, нашёл Тэхена, прижавшегося к стволу сосны. — Беги! — хриплый крик сорвался с его окровавленных губ. — На юг! В Элизиум! Ищи короля… Хис… Копьё дёрнули, и слова захлебнулись в крови. Сынху упал лицом в землю. Тэхен не помнил, как побежал. Ноги сами несли его, сердце колотилось так, что, казалось, вот-вот разорвёт грудь. Он бежал, не оглядываясь, чувствуя на своей спине холодные взгляды преследователей. В его кулаке, так сильно сжатом, что ногти впились в ладонь, был засушенный, хрупкий цветок амелии. Последняя реликвия из гербария Сомина. Последняя связь с миром, который только что умер.