Без десяти семь

      В таунхаусе Ваймака пахло жареной курицей, травами и старыми книгами — запах, который за семь лет Натаниэль начал ассоциировать с понятием «безопасно». Из гостиной доносились приглушенные звуки спортивного репортажа, который Дэвид смотрел на минимальной громкости, просто для фона.       Нат стоял на кухне, нарезая салат. Это была его еженедельная обязанность по дому. Ритуал, который дарил странное успокоение. Методичные движения ножа, четкие линии огурцов и помидоров — здесь была своя математика, свой порядок. — Ну как, готов наш ужин? — в кухню вошел Дэвид, сняв тренерскую ветровку и оставаясь в простой футболке. Дома он выглядел моложе, мягче. Глаза, острые на поле, здесь светились спокойной теплотой. — Почти, тренер, — кивнул Нат, аккуратно выкладывая салат в большую миску. — Дэвид, Нат. Дома я — Дэвид, — поправил он, как делал это сотни раз, и открыл духовку, откуда повалил аппетитный пар. — Отлично пахнет. Кевин! Ужин готов! — крикнул он в сторону лестницы, не отходя от обеденного стола.       Через минуту по ступеням застучали тяжелые шаги. Кевин спустился в спортивных штанах и майке, с мокрыми от душа волосами. Он бросил беглый взгляд на Ната у плиты, промычал что-то вроде приветствия отцу и развалился на стуле за столом, уставившись в экран своего телефона. Нат принес салат и сел напротив Кевина, оставив между ними максимальное пространство. Дэвид поставил на стол противень с курицей и овощами и сел во главе стола. — Ну, рассказывайте, как день? — начал он, как всегда, разливая воду по стаканам. — Натаниэль, как твой проект по матанализу? Ты говорил, надо было что-то сложное доказать.       Нат почувствовал, как под столом разжимаются его кулаки. Им интересовались. Искренне... — Да, теорему... я вчера закончил черновик. Кажется, все сходится. — Это здорово! — Дэвид улыбнулся. — А литературный кружок? Ты хотел на заседание сходить в эту среду.       Кевин громко положил вилку. — Кружок. Пока мы на поле кровь и пот проливали, — проворчал он, не глядя ни на кого. — И проливали эффективно, — парировал Дэвид, но его взгляд стал внимательнее. — Я видел статистику с последних тренировок. А у тебя, Кевин, как с тем отчетом по спортивной психологии? Преподаватель доволен?       Кевин нахмурился, отца волновало только удовлетворение преподавателя в работе, а не состояние сына. — Сдал. Все нормально. — «Нормально» — это не ответ, — мягко, но настойчиво сказал Дэвид. — Ты же сам хотел эту тему к диплому взять. Есть прогресс? — Прогресс есть, — отрезал Кевин. Он наколол кусок курицы на вилку и стал жевать его с преувеличенным вниманием, явно давая понять, что разговор окончен.       Наступило неловкое молчание. Его нарушил только стук ножа и вилки. Нат старался есть как можно тише, быть как можно менее заметным. Он чувствовал, как волны раздражения исходят от Кевина, и знал их источник — он сам. Его присутствие. Его успехи в учебе, которые Дэвид поощрял. Его «особое» положение сироты, за которым нужно было присматривать. — Значит, вы с Эндрю теперь тренируетесь вместе? — неожиданно спросил Кевин, глядя прямо на Ната. В его голосе звучала плохо скрытая колкость. — Да, — коротко ответил Нат, уставившись в тарелку. — Тренер... Дэвид приказал. — Приказал, — повторил Кевин, словно пробуя это слово на вкус. — Ну, как? Наш любимый капитан нашел к тебе подход? Или ты все еще вздрагиваешь, когда он голос повышает? — Кевин, — голос Дэвида прозвучал спокойно, но в нем появилась та самая сталь, которая заставляла трепетать всю команду. — Тренировочный процесс мы не обсуждаем за столом. Правило дома. — Просто интересно, — Кевин пожал плечами, но отступил. — Просто кажется странным. Эндрю — наш капитан, наш лучший вратарь. И он тратит время на... — он не договорил, но слово «проект» висело в воздухе.       Нат почувствовал, как по спине пробежал холодок. Он знал, что Кевин хотел сказать. «На твой проект. На благотворительность. На жалкого сироту». — Эндрю — дисциплинированный игрок и выполняет указания тренера, — четко сказал Дэвид, и его взгляд заставил Кевина наконец отвести глаза. — И он, кстати, тоже учится на физмате. У них может быть много общего для обсуждения. Кроме спорта.       Эта фраза, кажется, ранила Кевина больше всего. Общее. Что-то, чего у него с отцом не было. Отец читал книги, разбирался в математике, мог говорить о философии. Кевин же дышал только экси и музыкой. И ему всегда казалось, что этого должно быть достаточно. Пока не появился Натаниэль, который был как бы его зеркальным отражением: тот же талант на поле, но еще и целый мир интересов, который Дэвид понимал, ценил и разделял. — Я пошел, — вдруг сказал Кевин, вставая, хотя тарелка была еще наполовину полна. — Надо доделать кое-что. — Кевин, — Дэвид посмотрел на него, и в его глазах мелькнула усталая грусть. — Хорошо. Но помой посуду позже. Договорились? — Договорились, — бросил Кевин через плечо и тяжело зашагал наверх. Дверь в его комнату на втором этаже закрылась с глухим, но выразительным стуком.       Наступила тишина. Нат продолжал механически есть, чувствуя себя виноватым за эту сцену, за этот разлад в семье, которая его приютила. — Натаниэль, — тихо сказал Дэвид. — Не обращай внимания. Он... просто ищет свое место. Ревность — штука сложная. — Я знаю, — прошептал Нат. — Мне жаль. — Тебе не за что извиняться, — Дэвид отодвинул тарелку и облокотился на стол. — Ты — часть этой семьи. Так же, как и он. Просто... дай ему время. И не позволяй ему себя задевать. Ты имеешь право отвечать. Здесь, дома, ты не на поле. Ты мой сын.       Слово «сын», сказанное так просто и твердо, как всегда, вызвало у Ната ком в горле. Он кивнул, не в силах вымолвить ни слова. Он верил Дэвиду. Но он также видел боль в глазах Кевина. Он украл у него не отца — Дэвид любил их обоих, это было очевидно. Он украл у него монополию на понимание. И как это исправить, Нат не знал.       Позже, поднимаясь к себе в комнату, он услышал за стеной приглушенные звуки агрессивной музыки из комнаты Кевина. Символическая стена. А через окно в темноте он видел огни другого таунхауса через несколько улиц. Там, на втором этаже, в одной из комнат, вероятно, Эндрю Миньярд что-то делал — учился, качался, просто существовал, не подозревая, что стал невольным яблоком раздора в чужой семье и... странным островком спокойствия в чужой библиотеке.       Нат приложил ладонь к прохладному стеклу. Мир вокруг был полон граней и противоречий, острых, как осколки. Но где-то в этом хаосе начинала проступать какая-то новая, незнакомая геометрия.

***

      Шаги Кевина по лестнице на второй этаж были тяжелыми, будто на ногах висели гири. Глухой удар двери его комнаты прозвучал громче, чем он хотел. Он прислонился к дереву, зажмурился, пытаясь заглушить гул в ушах — смесь злости, стыда и той самой, проклятой, обжигающей ревности.       «Просто дай ему время», — сказал отец. Время. Как будто у него его не было. Целых семь лет.       Он пнул кроссовок, который валялся посреди комнаты, и тот врезался в шкаф. Спортивные плакаты, дипломы с соревнований, фото с командой — все это вдруг казалось дешевым декором, фасадом. Здесь, в этой комнате, он был Кевин Дей, звездный нападающий «Лис». А там, внизу, за столом, он чувствовал себя невидимкой.       Он слышал сквозь дверь приглушенные голоса. Отец говорил с ним с той мягкой интонацией, которую Кевин всегда ассоциировал с редкими вечерами, когда они смотрели старые матчи, и отец рассказывал о тонкостях игры. Теперь этот тон был направлен на другого.       Мысли текли густым, ядовитым потоком:       Он спрашивает про его проект. Про теорему. Боже, я даже не знаю, как это звучит. «Доказать теорему». А что я могу рассказать? Что мы отрабатывали диагональный пас? Что я забил пять голов на последней тренировке? Отец кивает, говорит «молодец», а в глазах... в глазах нет того самого огонька. Того, который зажигается, когда Нат начинает мямлить что-то про метафору в стихах какого-то старого русского писателя.       Он рухнул на кровать, уставившись в потолок. Злость клокотала внутри.       И этот взгляд. Этот взгляд отца на него, когда он сказал про Эндрю. Не злость. Не разочарование даже. Сожаление. Как будто я — проблема, с которой нужно справиться. Как будто я — капризный ребенок, который мешает взрослым разговаривать.       Кевин перевернулся на бок, сжимая подушку.       Вот он, самый страшный червь, точивший его изнутри:       Он не виноват. Я это знаю. Знаю головой. Он пережил ад. Его привезли сюда с зашитой губой и закрытыми глазами, в которых не было ничего. Отца тогда чуть не перекосило от ярости. Но не за меня. Никогда такую ярость из-за меня я не видел. Он взял его, потому что должен был. Потому что не мог иначе. И теперь... теперь он смотрит на него и видит то, чего нет во мне. Видит того сына, которого, наверное, всегда хотел. Умного, тихого, думающего. Того, с кем можно говорить не только о экси.       Ревность была похожа на удушье. Он завидовал не вниманию. Он завидовал связи. Той невидимой нити понимания, которая тянулась между ними за столом, когда они обсуждали что-то, для Кевина абсолютно чуждое. Он был чужой в своей же семье.       И этот Эндрю теперь. Капитан. Лучший. И отец специально ставит его с Натом. «Чтобы ты не отвлекался на эту хрень». Да какого черта?! Я — его сын! Мое место — рядом с капитаном, с лучшим! Я должен быть тем, кто работает с Эндрю, а не этот... этот библиотечный червь!       Он сел, схватившись за голову. Стыд накрыл новой волной. Библиотечный червь. Нат был одним из самых быстрых и техничных нападающих в лиге. Когда он забывал бояться, его игра была чистой поэзией. Кевин ненавидел и признавать это. Потому что это значило, что Нат украл у него не только отца, но и часть его собственной, спортивной, неприкосновенной территории.       И самое противное: он видел, как Нат съеживался от его колкостей. Видел тот самый испуг в его глазах, который заставлял Кевина чувствовать себя сильным, значимым, хотя через секунду он уже ненавидел себя за это. Это был порочный круг: боль -> злость -> выпад -> мимолетное удовлетворение -> стыд -> новая боль. И разорвать его он не мог. Казалось, если он остановится, то признает, что Нат здесь — навсегда. Что он проиграл.       Внизу стихли голоса. Послышался тихий стук посуды — Нат, наверное, помогал мыть. «Хороший мальчик», — с горькой усмешкой подумал Кевин.       Он встал, подошел к окну. Через улицу горели окна дома Миньярдов. Эндрю. Надежный, как скала, непробиваемый. С ним все было просто: ты либо полезен для команды, либо нет. Никаких сложных чувств, никаких книг, никакого соперничества за отцовскую любовь. Просто экси.       Может, поэтому отец и поставил его с Натом? Чтобы Эндрю своей броней прикрыл его слабость? Чтобы он, как настоящий вратарь, защитил нашу игру от его страхов?       Мысль была неожиданной и ранила по-новому. Получалось, он, Кевин, был не частью решения, а частью проблемы. Той самой «хренью», от которой Ната нужно было оградить.       Он с силой выдохнул, рисуя узор на запотевшем стекле. Музыка из колонок уже не глушила мысли. Он чувствовал себя загнанным в угол. Своим отцом. Своей ревностью. Своим же собственным характером.       Внизу скрипнула дверь на второй этаж. Легкие, осторожные шаги Натаниэля прошли по коридору в его комнату. Тишина. Стена между ними стала физически ощутимой — плотной, наэлектризованной невысказанным.       Кевин откинулся на подушку, глядя в темноту. Он понимал, что Нат не виноват. Понимал это каждой клеткой своего ума. Но сердце, обожженное ревностью и страхом потерять единственного родителя, отказывалось слушать. И он не знал, как заставить его замолчать. Он только знал, что завтра на тренировке снова поймает его взгляд и отпустит какую-нибудь колкость. Просто чтобы снова почувствовать, что он хоть что-то контролирует в этой рушащейся реальности.       Даже если это разрушало все вокруг. Даже если это разрушало его самого.