Без десяти семь

      Комната Натаниэля на втором этаже была его убежищем. Небольшая, залитая сейчас только светом настольной лампы и синим отблеском телефона. На столе царил идеальный порядок: стопки книг по математике и литературе, ноутбук, несколько карандашей, выстроенных в линию. На стене — минималистичный постер с цитатой Камю «С несправедливостью либо сражаются, либо сотрудничают» и единственная личная фотография: он, Рене и Элисон, обнявшись, в спортивной форме после одной из первых побед «Лис». Выражение его лица на ней было редким — легкая, почти неуловимая улыбка.       Сам Нат сидел, поджав ноги, на кровати, закутанный в толстовку. В ушах — беспроводные наушники. На экране горел групповой чат с названием «Девочки и Натти». Элисон (01:15): Итак, давайте резюмируем. Наш милый Нат провел вечер, слушая, как его названый брат-придурок строит из себя жертву, а потом сбежал мыть посуду, чтобы не плакать в салат. Я права? Рене (01:16): Эли, помягче. Нат, как ты себя сейчас чувствуешь? Нат (01:17): Как салат... К которому все равно никто не притронулся. Элисон (01:17): О, он шутит! Прогресс. Значит, еще не все потеряно. Рене (01:18): Кевин страдает. Это не оправдание, но объяснение. Он видит в тебе угрозу единственному, что у него есть. Его страх иррационален, но очень реален. Нат (01:19): Я знаю. Я это вижу. И это хуже всего. Потому что я не хочу быть угрозой. Я просто хочу... жить тут. Не мешая. Элисон (01:20): Дорогой, ты «мешаешь» уже семь лет. Ты часть пейзажа. Он просто отказывается смириться. А сегодняшний ужин — это его очередная попытка обозначить территорию. Как дворовая собака. Рене (01:21): Элисон! Элисон (01:21): Что? Это правда. И, кстати, насчет Эндрю «Я-несу-свет-и-знание» Миньярда. Он действительно помог тебе с тактикой? Или просто прочел нотацию? Нат (01:23): Он... помог. Без нотаций. Ну, почти. Он просто разложил все по полочкам. Как... уравнение. И в библиотеке было тихо. Он просто сидел и работал. И не было... этой напряженности. Как здесь.       Он сделал паузу, его пальцы замерли над экраном. Признаться в этом вслух было странно. Нат (01:25): Иногда кажется, с ним... проще. Он не ждет ничего, кроме того, что я сделаю бросок или решу задачу. Никаких сложных чувств. Рене (01:26): Это звучит... здорово. Возможно, это именно то, что тебе сейчас нужно. Нейтральная территория. Человек, который видит в тебе игрока и студента, а не соперника или жертву. Элисон (01:27): Подожди-подожди. Ты говоришь, что с капитаном-угрюмком, который смотрит на всех, как на потенциальное пятно на своем парадном мундире, тебе легче? Мир сошел с ума. Но, ладно. Если он помогает — используй. Как щит от Кевина. Нат (01:29): Он не щит. Он... просто Эндрю.       Сказав это, Нат почувствовал легкую дрожь. Он перевел разговор. Нат (01:30): А как у вас? Эли, как презентация по маркетингу?       Элисон купилась на перевод темы. Ну или сделала вид, по крайней мере, ей было интересно рассказывать о своем проекте, ведь это были люди, что поддерживали ее всегда. Элисон (01:31): Скууучно. Отец хочет, чтобы я после универа шла в семейный бизнес, а я мечтаю открыть свою линию спортивной одежды. Но это битва на потом. Начать надо с малого. Рене, ты спишь? Рене (01:32): Еще нет. Молилась перед сном за нас. И за тебя тоже, Нат. И... за Кевина. Ему это нужно не меньше.       Эта фраза, как всегда, заставила Ната задуматься. Рене видела корень боли, а не ее симптомы. Нат (01:34): Спасибо. Вам обеим. Я... не знаю, что бы делал без вас. Элисон (01:35): Сходил бы с ума в одиночку, как нормальный человек. Ладно, принц мой, иди спать. Завтра тренировка, а потом, если повезет, еще одна душераздирающая драма за ужином. Нужно копить силы. Рене (01:36): Спи спокойно, Нат. Помни, ты не один. Никогда. Нат (01:37): Спокойной ночи.       Чат затих. Нат вынул наушники. Тишина в комнате стала гулкой, но уже не такой враждебной. Он подошел к окну. В доме Миньярдов на втором этаже еще горел свет в одной из комнат. Возможно, Аарон допоздна учится, — подумал он. А может, и нет.       Он вернулся к кровати и потянулся за томиком стихов Эмили Дикинсон, но не открыл его. Мысли возвращались к Дэвиду. Кевин звал его «папа». Для Ната он навсегда остался «тренером» или «Дэвидом». Не потому что не любил или не ценил. Наоборот. Титул «отец» был для Ната навсегда испорчен, осквернен, превращен в синоним боли и предательства. Назвать так Дэвида — значило бы как-то приравнять его к тому человеку, и это было бы кощунством. А «папа»... это слово звучало слишком по-детски, слишком по-семейному для того, кто пришел в его жизнь в двенадцать, как спасательный круг, а не как данность.       Дэвид это понимал. Никогда не настаивал. Принимал «Дэвида» и ту тихую, глубокую преданность, которая была за ним. Но Нат чувствовал, как иногда, совсем незаметно, вздрагивал, когда Кевин звонко говорил «пап». В этом вздрагивании была грусть. Грусть от того, что одна из ран, нанесенных Балтиморским мясником, никогда до конца не затянется.       Из-за стены после щелчка начали доносится приглушенные звуки музыки. Кевин еще не спал. Нат погасил лампу и лег в темноту, глядя на полоску света из-под своей двери. Он думал о библиотеке. О тишине, нарушаемой только шелестом страниц и скрипом стула Эндрю. О том, как тот, не глядя на него, протянул банку холодного кофе со словами: «На. А то уснешь над интегралами». Это было просто. Без подтекста. Без необходимости быть кем-то: спасенным сиротой, соперником, обузой. Просто два студента, два игрока, два человека, которым нужно было выполнить задачу.       И в этой простоте была такая притягательная, пугающая надежда.       Нат закрыл глаза, прижав ладонь к груди, где под тканью пижамы уходили старые, неровные шрамы. Он заснул с мыслью, что завтра, после тренировки, ему снова нужно будет идти в библиотеку. И почему-то эта мысль больше не вызывала привычного трепета. Скорее... слабое, робкое ожидание.