Без десяти семь

      Ужин начался в тягостной тишине. Дэвид пытался завести разговор о предстоящем матче с «Медведями», но Кевин отвечал односложно, ворочая еду на тарелке. Каждый стук ножа о фарфор отдавался в его висках. Где-то там, снаружи, был он. Веснински. Который сегодня украл не просто пас или взгляд отца, а целую тактическую комбинацию. С Миньярдом. С его капитаном.       Мысли Кевина яростно крутились вокруг одного момента: бросок Эндрю, длинный, идеальный, и Натаниэль, ловящий его на скорости, будто они годами отрабатывали эту связку. А не несколько дней. А он, Кевин, стоял и смотрел. Как зритель. Как чужой.       И тут, как по злому умыслу, зазвонил телефон Дэвида. Тот посмотрел на экран, и его лицо мгновенно стало сосредоточенным, мягким. Таким, каким оно становилось, только когда речь шла о Натаниэле. — Натаниэль? Где ты? — спросил он, и в его голосе не было тревоги тренера. Была тревога отца.       Кевин замер, кусок курицы застрял у него в горле. Он уставился на тарелку, но все его существо было настроено на этот разговор. — Я... я в порядке. Я переночую у Элисон. С ней и Рене. Можно?       Пауза. Короткая, но Кевин уловил в ней целую гамму эмоций: облегчение, что он в безопасности, и тут же — боль, что он не здесь. — Да, конечно. Ты уверен, что все в порядке? Ты нужен мне здесь?       «Здесь». В нашем доме. За нашим столом, думал Кевин, и кислота подступила к горлу. — Нет. Мне нужно... побыть с друзьями. Прости.       «Прости». Всегда он извиняется. Как будто знает, что виноват. Как будто просит разрешения на свое существование. — Не извиняйся. Спокойной ночи, сынок. Позвони, если что.       «Сынок». Слово ударило Кевина, как пощечина. Оно звучало так естественно. Так тепло. И было направлено не на него.       Дэвид положил трубку, вздохнул и вернулся к еде, но есть уже не стал. — Натаниэль останется у друзей, — сказал он, больше глядя куда-то внутрь себя. — Что случилось? — спросил Кевин, и его голос прозвучал резче, чем он хотел. — Он не сказал. Но явно что-то случилось. — Дэвид посмотрел на него. Взгляд был тяжелым, проницающим. — Ты ничего не знаешь?       Внутри Кевина все сжалось в тугой, злой комок. Страх быть пойманным смешался с дикой обидой: он первый бежит звонить тебе, а ты сразу ко мне с вопросами? — Почему я должен что-то знать? Я на него прослушку с датчиком движения не вешал, — он пожал плечами, изображая безразличие. — Может, просто поссорился со своей бандой умников из библиотеки. Или капитан наш золотой его отчитал, наконец.       Он надеялся, что это прозвучит убедительно. Но Дэвид лишь покачал головой, и в его глазах Кевин прочитал разочарование. Не гнев. Не ярость. Гораздо хуже — разочарование. Как будто он ожидал от него большего. Честности. Зрелости. Чего-то, чего Кевин сейчас дать не мог.       Остаток ужина прошел в гробовом молчании. Потом — эти бесконечные часы в комнате, когда Кевин слушал каждый звук в доме, ожидая, что вот-вот вернется Нат. Но он не вернулся. И эта пустота, это его отсутствие, висело в воздухе тяжелее любого скандала. Отец был там, внизу, и Кевин знал — он волнуется. Волнуется за него.

***

      Вечером дом Ваймака встретил Ната тишиной. Только тиканье часов в гостиной и приглушенные звуки телевизора из кабинета Дэвида. Нат осторожно снял обувь, надеясь проскользнуть наверх незамеченным. — Натаниэль? — раздался голос из кабинета. Спокойный, но не допускающий неповиновения.       Нат замер, потом медленно подошел к дверному проему. Дэвид сидел за столом, изучая какую-то игровую статистику, но взгляд его был полностью сосредоточен на нем. — Заходи. Садись.       Нат вошел и сел на краешек кресла напротив. Он чувствовал себя как на допросе, но без обвинителя — только с наблюдателем, чей взгляд видел слишком много. — Ты в порядке? — спросил Дэвид, отложив бумаги. — Да. Просто... переночевал у друзей. — Я рад, что они есть. Элисон и Рене — хорошие девочки. — Дэвид облокотился на стол, сложив руки. — Натаниэль. Что случилось вчера после тренировки?       Прямой вопрос. Нат опустил глаза, его пальцы вцепились в ткань штанов. — Ничего. Просто... устал. И не хотел идти домой. — Ты не хотел идти сюда, — поправил его Дэвид мягко, но твердо. — Здесь твой дом. Или, по крайней мере, должен им быть. Что или кто заставил тебя почувствовать, что это не так?       Сердце Ната заколотилось. Он молчал, сжимая челюсти. Старая, выжженная в подкорке привычка: не ябедничай. Не усугубляй. Молчи, и, может, все обойдется. Даже сейчас, даже с Дэвидом, который никогда не поднял на него руку и не повысил голос. — Это... я сам. У меня было плохое настроение, — выдавил он. — Из-за учебы. Я всем нагрубил и решил уйти, чтобы никому не портить настроение.       Он знал, что Дэвид не поверит. Но ритуал отрицания нужно было соблюсти.       Дэвид долго смотрел на него, и в его глазах Нат прочитал не гнев, а тяжелую, усталую грусть. — Хорошо, — наконец сказал Дэвид. Не «ладно», а именно «хорошо», словно принимая правила этой игры. — Но запомни: твое настроение, каким бы оно ни было, — не повод сбегать из дома. Ты мог бы просто прийти сюда. Или позвонить мне. Ты всегда можешь прийти сюда, Натаниэль. Всегда.       Эти слова, сказанные с такой непоколебимой уверенностью, ранили почти сильнее обвинений. Потому что Нат так отчаянно хотел в них верить, и так боялся, что однажды это право придется оплатить. — Я знаю. Прости, — прошептал он. — Мне не нужно извинений. Мне нужно, чтобы ты был в безопасности. Иди, отдохни.       Нат почти выбежал из кабинета и взлетел по лестнице, чувствуя жгучий стыд. Он снова вел себя как жертва. Снова лгал. Но признаться, что Кевин вогнал его в стену, значило подлить масла в огонь, сделать их раскол окончательным и, возможно, навсегда потерять то шаткое подобие мира, что здесь было.       Через полчаса, когда Нат уже сидел в своей комнате, уставившись в учебник, не видя букв, он услышал, как Дэвид поднялся наверх и постучал в дверь к Кевину. Стук был не громким, но твердым. — Кевин. Мы должны поговорить.       Нат затаил дыхание, невольно прислушиваясь. Стены были не слишком толстыми. — О чем? — донесся глухой, обороняющийся голос Кевина. — О вчерашнем. О том, что произошло в раздевалке. — Ничего не произошло. Мы просто разошлись. — Я видел видео с камер в коридоре, — голос Дэвида звучал ровно, без упрека. — Ты вышел оттуда в состоянии, близком к ярости. И Натаниэль не выходил еще около 30 минут. Я хочу услышать твою версию.       Тишина. Потом сдавленный, нервный смешок. — Версию? Что, он уже нажаловался? Бегал к тебе, плакался? — Нет. Он ничего не сказал. Он солгал, что у него было плохое настроение из-за учебы.       Наступила еще более громкая пауза. Нат представлял себе лицо Кевина — растерянное, злое, возможно, тронутое неловким стыдом. — Видишь? Даже он не стал ябедничать. Значит, ничего серьезного. — Для меня серьезно то, что мой сын вышел оттуда с лицом убийцы, а другой мой сын боится возвращаться домой, — голос Дэвида набрал силу, но это была сила не крика, а сдерживаемой боли. — Что там было, Кевин? Ссора? Угрозы? Что?       Еще одна пауза. Когда заговорил Кевин, его голос был сдавленным, полным той самой непроговоренной обиды, которая клокотала в нем годами. — Мы... поспорили. О тактике. О его игре с Эндрю. Он ведет себя так, будто он какой-то особенный, а я... я просто мешаю. — Ты — мой сын. Ты — звезда этой команды. Ты никому не мешаешь, — голос Дэвида стал мягче, но не менее настойчивым. — Это ревность? Из-за того, что я провожу с ним время? — Нет! — слишком резко вырвалось у Кевина. Потом, тише, с горькой усмешкой: — Может, да. Это глупо, я знаю. Просто... забудь. Это детский сад. Больше не повторится.       Он не признался. Не сказал про «я тебя ненавижу», про «ты занял мое место». Он свел все к сиюминутной спортивной ревности, к «детскому саду». Принизил свою боль, чтобы не выглядеть уязвимым. Чтобы не признаваться в том, как ему страшно потерять единственного родителя. — Кевин, — сказал Дэвид, и в его голосе впервые прозвучала усталость. — Ты — моя кровь. Моя плоть. Никто и никогда не займет твое место в моем сердце. Понимаешь? Никто. Но Натаниэль... он тоже мой сын. Не по крови, а по выбору. По ответственности. И мне больно видеть, как двое людей, которые мне дороже всего на свете, причиняют друг другу боль.       За стеной ничего не было слышно. Нат представил, как Кевин, стиснув зубы, смотрит в пол, не в силах вынести этот взгляд. — Я сказал, больше не повторится, — повторил Кевин глухо. — Можешь не волноваться. — Я волнуюсь за вас обоих, — поправил его Дэвид. — Подумай над моими словами. И, пожалуйста... постарайся.       Нат услышал, как дверь открылась и закрылась. Шаги Дэвида спустились вниз, тяжелые и медленные.       В комнате Кевина воцарилась мертвая тишина. А в своей комнате Нат закрыл глаза, прижав ладони к лицу. Он слышал все. Слышал боль Дэвида, слышал непроизнесенную боль Кевина. И снова чувствовал себя камнем, брошенным в пруд, от которого расходятся бесконечные круги разрушений.       Но теперь у него был телефон с записью о консультации. И было понимание, что пока он сам не научится жить с этой виной и страхом, он будет продолжать быть этим камнем.

***

      Когда отец зашел в его комнату, Кевин знал, что отступать некуда. Он вошел, готовый к атаке, к обвинениям. Но Дэвид не нападал. Он просто... констатировал. Видел камеры. Видел его ярость. И ждал объяснений.       И Кевин провалился. Он хотел вылить все: про ненависть, про ревность, про то, как больно видеть, как отец смотрит на Ната так, как никогда не смотрел на него за учебниками. Но слова застревали в горле, обращаясь в жалкое, детское: «Мы поспорили о тактике».       «Это ревность? Из-за того, что я провожу с ним время?»       Да! — кричало все внутри Кевина. Да, черт возьми! Из-за каждого вашего тихого разговора! Из-за каждой твоей улыбки, когда он решает свою умную задачку! Из-за того, что ты смотришь на него и видишь того сына, которого я никогда не смогу быть!       Но вслух он сказал: «Нет». Потому что признаться в этом — значило расписаться в своей слабости, в своей неполноценности. Значило дать Натаниэлю еще одну победу. «Это глупо, я знаю».       И когда отец сказал эти слова — «Ты — моя кровь. Моя плоть. Никто и никогда не займет твое место» — Кевин почувствовал не облегчение, а новую волну ярости. Потому что это были просто слова. Красивые, правильные слова. А реальность была в том, что за одним столом они уже не могли нормально поужинать. Реальность была в том броске Эндрю Натаниэлю. Реальность была в том, что его место, самое главное, единственное — быть сыном Дэвида Ваймака — больше не было только его.       «Я волнуюсь за вас обоих».       Эта фраза добила его. Он не хотел, чтобы за него волновались вместе с ним. Он хотел, чтобы волновались только за него. Только его. Как раньше.       После того как отец ушел, Кевин долго сидел на кровати, смотря в одну точку. Где-то за стеной был Натаниэль. Тихий, испуганный, ни на что не претендующий. И от этого он был еще невыносимее. Потому что с врагом, который нападает, можно бороться. А что делать с тем, кто просто... есть? Кто просто принимает все удары и даже не огрызается?       Кевин упал на спину, закрыв глаза ладонью. Он чувствовал себя уставшим. Пустым. И самым ужасным было понимание, что отец, наверное, прав. Что он, Кевин, ведет себя как ребенок. Но остановиться он не мог. Это был порочный круг: боль -> злость -> выпад -> мимолетное ощущение контроля -> стыд -> новая боль.       И где-то в глубине, под всеми этими слоями гнева и обиды, таился крошечный, едва различимый страх. Страх, что если он остановится, если признает Натаниэля, то потеряет последние остатки себя. Потеряет право на эту боль, которая, как ни парадоксально, была единственным, что до конца принадлежало только ему.       Он услышал, как за стеной осторожно передвинули стул. Нат не спал. Они оба не спали, разделенные тонкой стеной и целой пропастью молчания, которую не мог заполнить даже Дэвид со всей своей любовью и усталой мудростью.

      Тишина в доме сгущалась, наполненная невысказанным, ставшая третьим, невидимым и самым тяжелым, членом семьи.