Без десяти семь

      Элисон привезла его в свой дом, где Рене уже наполняла кухню божественным ароматом вишневого пирога. Никто не спросил: «Ну как?» Никто не потребовал отчет. Они просто ввели его в свою орбиту спокойной нормальности. — Если скажешь «не хочу пирог», мы обидимся на всю жизнь, — заявила Элисон, ставя перед ним огромную тарелку со все еще дымящимся ломтем. — И чай с медом. Для горла, — добавила Рене, ставя рядом кружку. — После долгих разговоров всегда полезно.       Нат молча ел. Пирог был идеальным: кисло-сладким, с хрустящей корочкой. Чай — обжигающим и медовым. Они болтали о чем-то своем: Рене рассказывала о новом благотворительном проекте, в который Лисы могли отправлять часть денег от продажи билетов на свои матчи. Элисон — о дизайне новой формы для «Лисичек», которую она хотела предложить клубному руководству. Иногда они вовлекали его, задавая простые вопросы, не требующие душевных сил: «Как думаешь, рыжие или белые акценты лучше?», «Ты проверял уже оценки по матанализу?».       Это была не искусственная болтовня. Это был мост, протянутый к нему из мира, где существуют пироги, споры о цветах и планы на будущее. Мира, в котором он снова мог быть просто Натом, а не сосудом для ужасных воспоминаний. Они давали ему понять: ты можешь вернуться. Когда будешь готов.       Он провел у них три часа. Три часа тишины, которая не давила, а лечила. Когда часы показали пол девятого, он встал. — Мне пора.       Элисон подняла бровь. — Опять пешком? Я за пять минут довезу. — Спасибо. Но мне нужно... пройтись. Подумать. — Как скажешь, — Элисон капитулировала, но сунула ему в карман худи плитку шоколада. — На дорожку. Чтобы мозги не замерзли.       Рене просто обняла его и прошептала на ухо: «Ты молодец. Иди с миром».       Ноябрьская ночь была черной и звёздной, мороз вырисовывал узоры на асфальте. Он шел не спеша, вдыхая колючий воздух. Мысли, наконец отпущенные на волю после сеанса, кружились в голове, но уже не так болезненно. Они просто были. Факты. Воспоминания. Боль. Но над всем этим теперь парили слова Бетси: «Вы — выживший. Ваша боль имеет право быть».       Он свернул в городской парк, тропинки которого были подсвечены старомодными фонарями. Ему не хотелось идти прямо домой. Нужно было еще немного этого тихого одиночества.       И тут он увидел его. Фигуру в темной спортивной одежде, двигающуюся ему навстречу мощным, ровным бегом. Золотые волосы, выбившиеся из-под шапки, светились в желтом свете фонаря. Эндрю.       Нат замер, как олень в свете фар. Вся тяжесть осознания навалилась на него разом. Это их мама. Она знает все. Он знает, что я был у нее. Он... все знает.       Эндрю, заметив его, замедлил бег, перешел на шаг. Он был слегка запыхавшимся, пар вырывался из его рта белыми клубами. Его ореховые глаза, обычно такие непроницаемые, внимательно изучили Ната. — Веснински. Не замерз еще? — его голос звучал обычно, чуть хрипло от бега. — Нет, я... просто шел, — пробормотал Нат, опуская взгляд. — Домой?       Нат кивнул. Неловкое молчание повисло между ними. Нат чувствовал, как его сердце колотится где-то в горле. Он должен что-то сказать. Объяснить. Извиниться? — Эндрю, я... насчет твоей мамы...       Эндрю резко поднял руку, останавливая его. — Стой. — Он вытер лоб рукавом. — Ты был у нее на консультации. Я знаю. Аарон знает. Мы оба рады, что ты пошел. — Он сделал паузу, глядя прямо на Ната, и его взгляд был не колючим, а... прямым. Честным. — Но мы не знаем, о чем вы говорили. И никогда не узнаем. Пока ты сам не захочешь рассказать.       Нат смотрел на него, не понимая. — Но... она ваша мама. — И она — профессионал, — твердо сказал Эндрю. — Врачебная тайна, конфиденциальность пациента. Для нее это свято. Когда мы были маленькими, и к ней приходили клиенты, а мы были дома, она закрывалась в кабинете. А если звонили, просила нас выйти или отходила сама. Даже если это касалось нас самих. Проблемы одного близнеца никогда не доходили до другого через нее. Понимаешь? Ты можешь ей доверять. Абсолютно.       В этих простых, грубоватых словах была такая непоколебимая уверенность, такая вера в Бетси и ее принципы, что тревога внутри Ната начала таять, как иней под дыханием. — Я... я просто подумал... — Думал, что мы теперь знаем твои секреты? — Эндрю хмыкнул. — Нет. Мы знаем только то, что ты сильнее, чем выглядишь. Раз решился. Этого достаточно. — Он посмотрел в сторону выхода из парка. — Ты куда, к Ваймакам? Я в ту же сторону. Провожу.       Это не было предложением. Это было решением. Эндрю снова перешел на бег, но на медленной, сдерживающей скорости, чтобы Нат мог идти рядом. Они шли молча, но это молчание уже не было неловким. Оно было... общим. Размеренный стук кроссовок Эндрю по асфальту задавал ритм, под который было легче дышать.       Когда показался знакомый таунхаус Ваймаков, Эндрю остановился. — Ладно. Добежал. — Он посмотрел на Ната. — Завтра на тренировка без десяти семь не опаздывай. Будем отрабатывать ту комбинацию с «Медведями». — Не опоздаю, — автоматически ответил Нат. Эндрю кивнул и, развернувшись, снова побежал в ночь, быстро растворившись в темноте.       Нат смотрел ему вслед, а потом поднял глаза на окна дома Миньярдов через улицу. В гостиной горел свет. Он представил себе: Эндрю, вернувшись, сбросит куртку и кроссовки, войдет в тепло. А там его ждут Аарон и Бетси с тремя кружками чая. Они не станут расспрашивать, кого он встретил. Они просто примут его в свой круг, в свое тихое, нерушимое убежище.       Он повернулся к своему дому. В окне его комнаты горел свет — Дэвид, наверное, оставил. Вздохнув, Нат достал ключ. Страх перед возвращением куда-то ушел. На его месте была усталость и... странное чувство легкой тяжести, как после долгой, изматывающей, но нужной работы.       Он открыл дверь и шагнул внутрь, готовый наконец встретиться лицом к лицу с тишиной этого дома, но уже не как беглец, а как человек, у которого есть право в нем находиться.