Без десяти семь

      Дэвид сидел в кабинете, приглушенный свет лампы отбрасывал длинные тени. Он не работал. Просто сидел, глядя на семейную фотографию на столе: он, молодой и чуть менее уставший, и Кевин, лет десяти, с беззубой улыбкой, сидящий у него на плечах после победы на детском турнире. Рядом, в той же рамке, но как бы на втором плане, была вставлена еще одна фотография: Натаниэль, двенадцатилетний мальчик, только что приехавший, стоящий чуть поодаль, с тенью на лице, но с клюшкой в руках. Две части его сердца. Одна — кровная и солнечная. Другая — принятая и израненная. И сейчас обе части были в глубокой боли, которую он не мог исцелить. Легкий стук в дверь заставил его вздрогнуть. — Войди.       Дверь приоткрылась, и на пороге появился Нат. Он выглядел… не разбитым, как в тот вечер побега, а каким-то тихим, опустошенным, но с новым, странным отблеском в глазах. — Можно? — его голос был хриплым. — Всегда, — Дэвид отодвинул фотографии, давая понять, что все его внимание теперь принадлежит ему. — Садись.       Нат сел на краешек кресла, положив руки на колени. Он долго молчал, собираясь с мыслями. Дэвид не торопил его. — Я… был у психолога сегодня, — наконец выдохнул Нат, не поднимая глаз. — Я предполагал, что ты подумывал об этом. Я рад, — сказал Дэвид искренне. — Это требует мужества. — Это было… тяжело. Я рассказал ей. Про многое. Про то, что раньше… — он замолчал, глотая ком в горле. — Тебе не нужно рассказывать мне детали, если не хочешь, — мягко сказал Дэвид. — Мне достаточно знать, что ты нашел помощь. И что ты сейчас здесь, дома. — Но я хочу, — вдруг прорвалось у Ната. Он поднял на него глаза, и в них была та самая детская, незаживающая рана. — Я хочу, чтобы вы знали… что я не… я не пытаюсь быть им. Не пытаюсь его заменить. Я знаю, что я не ваш сын. Не по крови.       Слова повисли в воздухе, острые и болезненные.       Дэвид медленно встал, обошел стол и опустился на корточки перед креслом, чтобы быть с ним на одном уровне. Он положил свою большую, сильную руку поверх тонких, сведенных пальцев Ната. — Натаниэль, слушай меня. Ты — мой сын. Сын — это не только кровь. Это выбор. Это ответственность. Это любовь. Когда я забрал тебя, я сделал этот выбор. Я взял на себя ответственность. И я полюбил тебя. Никто и никогда не заменит Кевина в моем сердце. Но и ты — не его замена. Ты — его брат. Мой сын. И место в моем сердце для тебя не «украдено» у него. Сердце не делится, оно расширяется.       Нат смотрел на него широко раскрытыми глазами, по которым потекли беззвучные слезы. Он не плакал, слезы просто катились, смывая слой старой, затвердевшей боли. — Он так не думает, — прошептал он. — Я вижу, — вздохнул Дэвид. — И мне больно от этого. Но его боль — не твоя вина. И не моя. Это его демоны, с которыми ему предстоит разобраться. Так же, как ты сегодня начал разбираться со своими. Моя работа — любить вас обоих. И быть здесь. Для каждого из вас. Всегда.       Он обнял его. Не как тренер, не как опекун. Как отец. И Нат, замерший сначала, постепенно обмяк, прижавшись лбом к его плечу. Это было не то стремительное, испуганное объятие, как у Бетси. Это было что-то более основательное, более прочное. Как укрытие за скалой. — Спасибо, — выдохнул Нат, когда Дэвид отпустил его. — Ни за что. Иди спать. Попробуй отдохнуть. — Дэвид встал, похлопав его по плечу. — И помни: эта дверь всегда открыта. В любое время ночи.       Но сон не принес покоя. Кошмар пришел, как и ожидалось — на волне дневных воспоминаний. Не утюг, не могила матери. Хуже. Отец стоял в дверном проеме его комнаты здесь, в доме Ваймака. Он молча смотрел, а за его спиной маячила фигура Кевина, но с лицом, искаженным той же ненавистью, что и у Балтиморского мясника. «Ты не только сбежал от своего родного отца, — сказал отец-кошмар. — Ты украл чужого отца. Ты всех обрек на несчастье». И он шагнул вперед, его руки тянулись, чтобы схватить Натаниэля за горло. Он замер, вжимаясь в стенку так сильно, как будто хотел пройти через предательски твердую поверхность. — Нет! — Нат проснулся с тихим всхлипом, сердце колотилось так, будто хотело вырваться из груди.       Темнота в комнате была густой, удушающей. Он сел на кровати, обхватив голову руками, пытаясь отдышаться. Паника, знакомая и липкая, обволакивала его. Он был снова там, в том доме. Один.       И тогда, сквозь туман страха, всплыло другое воспоминание. Чистое, теплое. Ему было двенадцать, он прожил у Ваймаков всего месяц. Еще не было этой стены с Кевином. Те даже пытались подружиться, и у них получалось, Кевин показывал ему игровые приемы, а Нат рассказывал о интересных книгах и помогал с математикой. Но однажды, после особенно тяжелого дня, когда прошлое накрыло с головой, Нат, дрожа, постучал ночью в дверь Кевина. Тот, сонный и недовольный, спросил: «Чего?» Нат, не в силах вымолвить ни слова, просто стоял в пижаме. Кевин, хмыкнув, отодвинулся на кровати. «Ладно, ладно, только не реви. Залезай». И Нат залез. И тот сон, под мерное дыхание другого живого, безопасного человека в комнате, был самым крепким за всю его жизнь.       Сейчас это воспоминание казалось сказкой. Но тепло от него, призрачное и далекое, все еще жило где-то внутри.       Он не думал. Действовал на автомате, движимый первобытным страхом и тоской по тому давнему теплу. Он достал из ящика прикроватной тумбочки маленький, тусклый фонарик, взял с кровати свое одеяло и, накинув его на плечи как плащ, бесшумно вышел в коридор.       Сердце бешено колотилось, когда он остановился перед дверью Кевина. Это безумие. Он ненавидит тебя. Он вышвырнет. Но ноги, казалось, приросли к полу. Страх перед одиночеством в своей комнате перевесил страх перед отвержением. Он тихо постучал. Ничего. Еще раз, чуть сильнее.       Внутри послышалось шуршание, затем тяжелые шаги. Дверь резко распахнулась. Кевин стоял на пороге, в одних боксерах, с взъерошенными волосами и налитыми сном глазами, в которых мгновенно вспыхнуло привычное раздражение. — Ты что, совсем… — он начал, но замолчал, вглядевшись.       Нат стоял, прижимая к груди фонарик и кутаясь в одеяло. Он был бледен как полотно и дрожал мелкой дрожью. Он не мог вымолвить ни слова, только смотрел на Кевина огромными, полными немого ужаса глазами — точно такими же, как семь лет назад.       И Кевин увидел. Не соперника. Не вора. А того самого запуганного, сломленного мальчика, который пришел к нему посреди ночи, потому что больше идти было некуда. Воспоминание ударило с той же силой. Тот смешок, «ладно, ладно, только не реви». Тепло общей кровати. И странное чувство… защищенности, которое было тогда не только у Ната, но и у него самого. Чувство, что он сильный, что он может защитить.       Все слова — колкости, злость, обида — застряли у него в горле. Он видел только панику. Ту самую, которую он сам недавно вызвал. Но сейчас она была настоящей, животной, идущей из глубин кошмара, а не от его слов.       Кевин молча отступил от двери. Не приглашая, не улыбаясь. Просто расчищая пространство. Его лицо было каменным, но в глазах бушевала буря — замешательство, остатки злости, и это старое, почти забытое понимание.       Нат, не веря своему счастью, шагнул внутрь. Он прошел к кровати и остановился, неуверенно глядя на Кевина, как бы спрашивая разрешения. — Кончай стоять как истукан, — буркнул Кевин, отворачиваясь и залезая обратно под свое одеяло, отодвигаясь к стене. Он не смотрел на него.       Нат быстро, будто боясь, что момент исчезнет, забрался с другого края, лег на спину и натянул свое одеяло до подбородка. Он лежал, уставившись в потолок, слушая собственное бешено бьющееся сердце и ровное, нарочито громкое дыхание Кевина. Фонарик он зажал в руке, его тусклый луч, направленный в пол, был единственным светом в комнате, дрожащим островком в океане темноты.       Минуты шли. Дрожь понемногу отпускала Ната. Тепло от другого тела, знакомый запах комнаты Кевина — спортивного геля и чистого белья — создавали неловкую, хрупкую, но неоспоримую реальность. Он был не один.       И тогда, в тишине, Кевин сказал. Не оборачиваясь, уткнувшись лицом в стену, так тихо, что это можно было принять за шум в ушах: — Выключи свой дурацкий фонарь. Мешает спать.       Голос был грубым, но без злобы. Почти… по-домашнему. Нат послушно щелкнул кнопкой. Комната погрузилась в полную темноту. Но теперь она не казалась такой враждебной.       Они не говорили больше ни слова. Но в этой тяжелой, напряженной тишине, под одним потолком, что-то сдвинулось. Не прощение. Не дружба. Но трещина. Через которую, возможно, когда-нибудь, сможет пробиться тот самый далекий отсвет тепла.