Без десяти семь

      От спортзала до дома Кевин шел почти бегом, пытаясь загнать физической болью ту, что грызла его изнутри. Мысли крутились по одному и тому же адскому кругу: Он пришел ко мне. Он был в панике. А я... я впустил его. Почему? Потому что помнил? Потому что было жалко? Потому что в глубине души я все еще знаю, что он не виноват?       Стыд был едким и горьким. Он выставил себя полным монстром перед отцом, выкричал ту самую детскую, уродливую правду, которую годами прятал. А потом, когда этот самый «чужак» приполз к нему, сломленный этими же словами, он... впустил его. Он предал свою же ненависть. Он был слабым.       Но под этим стыдом таилась крошечная, теплая искра. Вчера вечером, после того как Нат сбежал, дом опустел. И отец... отец был только его. Они сидели в гостиной, не говоря ни слова, но эта тишина была их. Общей. Как семь лет назад, когда было только они вдвоем против всего мира. Кевин тогда чувствовал, как его сердце, сжатое в комок злости, понемногу разжимается. Может, все еще можно вернуть? Может, эта ночь станет началом? Он заснул вчера с этой призрачной, сладкой надеждой.       Он влетел в дом, все еще надеясь застать ту же тихую, мужскую атмосферу. Но воздух в прихожей был другим. Не пустым. Напряженным. И тут же, из гостиной, раздался голос отца: — Кевин. Зайди.       Отец сидел не в своем кресле, а на диване. Его лицо было серьезным, усталым, но в глазах горела решимость, которую Кевин знал по самым важным матчам. — Натаниэль вернулся. Он наверху, — сказал Дэвид без предисловий. — И мы установили новые правила этого дома.       И он их изложил. Четко, ясно, как тренерский план. Никаких оскорблений. Никакой физической агрессии. Право на «перерыв». Кевин слушал, и его надежда начала разбиваться о ледяные, разумные формулировки. Это не было возвращением к прошлому. Это было составление договора с участием третьей стороны. Его. Его присутствие теперь было закреплено правилами. Легализовано. — Это не обсуждение, — закончил отец. — Это условия для жизни под одной крышей. Для всех нас. Кевин не спорил. Какие могли быть аргументы? «Я хочу иметь право его ненавидеть»? Он молча кивнул и пошел наверх, чувствуя, как ярость и обида снова накатывают, но теперь они были бессильными, загнанными в рамки этих «правил». Он швырнул сумку в угол своей комнаты и упал на кровать, уставившись в потолок. Он был в клетке. В клетке, которую отчасти построил сам, своим взрывом. Но охранником у этой клетки теперь был не только отец, но и он. И эти чертовы правила.       Ужин был пыткой. Сидеть напротив Ната, который казался еще более хрупким и прозрачным, чем обычно, и знать, что теперь ему нельзя даже слова грубого сказать... Это было невыносимо. Он ел, концентрируясь на каждом движении челюстей, лишь бы не смотреть ни на кого. А потом отец сбросил новую бомбу. Бетси. Семейная терапия.       «Она не чужая. Она профессионал. И она уже помогает Натаниэлю».       Эти слова обожгли его по-новому. Значит, он уже ходит к ней. Значит, у них есть свои секреты. А теперь и все их грязное белье будут развешивать перед ней. Перед матерью Эндрю и Аарона, которых он уважал. Это был позор. Унижение. Но когда отец сказал «Для меня», Кевин сдался. Потому что в этом «для меня» была последняя ниточка их старой, исключительной связи. Он согласился, кусая губу до крови, чувствуя себя загнанным в угол со всех сторон.       После ужина он выместил злость на посуде, отдраив тарелки до скрипа. Потом ушел наверх, в свою крепость-тюрьму. Он слышал, как Нат прошел в свою комнату. Тишина между их дверями снова сгустилась, но теперь она была другой. Не враждебной, а... административной. Регулируемой правилами.       Он лег в кровать, но сон не шел. Мысли роились, громкие и хаотичные: Он вернулся. У него хватило духу вернуться. После всего, что я сказал... У меня бы не хватило. Отец смотрел на него за столом... не с жалостью. С уважением. За то, что вернулся.       Пятница. Бетси. Придется говорить. О чем? О своей ревности? Как я буду выглядеть? Как испорченный, эгоистичный ребенок рядом с ним, пережившим ад? Эндрю... он что, все знает? Наверняка знает. Он смотрел на меня на тренировке так, будто видел насквозь. Презирает? Или... понимает?       И самая страшная мысль, которая прокралась тихо, уже под утро: А что, если Аарон прав? Что если любовь и правда не пирог? Что если его присутствие не отнимает у меня отца, а... просто добавляет еще одного человека, который может понять, каково это — жить в этом доме со мной?       Он отверг эту мысль, как предательскую. Но она засела, как заноза. Слишком много всего произошло. Его мир, четко разделенный на «я и отец» против «него», дал трещины. Появились правила. Появился сторонний арбитр в лице Бетси. Появился Эндрю и Аарон Миньярд, которые почему-то ввязывались во все это. И появилось это тягостное, неудобное знание: тот, кого он ненавидел, был не монстром, а таким же испуганным, сломленным парнем. Возможно, даже более сломленным.       Кевин уснул под утро, измотанный внутренней борьбой. Его сон был беспокойным, без сновидений, просто черной, тяжелой пустотой. Но когда он проснулся, в его сознании уже не было яростного плана атаки. Была только усталая готовность к тому, что предстояло: к очередному дню в этой новой, регулируемой реальности, и к пятничному визиту в кабинет, где, возможно, придется разобрать по винтикам ту самую клетку, которую он так отчаянно пытался охранять.