Без десяти семь

      Утро понедельника началось с привычного хаоса, но сегодня в нем чувствовалась не раздраженная спешка, а почти деловая суета. Кевин, спускаясь на кухню, уже был в толстовке с капюшоном и со свежим конспектом в руке. Нат аккуратно раскладывал учебники в рюкзак. Они перекинулись кивками — «доброе утро» было уже пройденным этапом за это утро, теперь достаточно было и этого.       Дэвид, попивая кофе, наблюдал за ними с тем же выражением тихой, счастливой гордости, что и вчера. — Все собрались? Поехали, а то пробки.       В машине пахло кофе и свежей резиной. Радио тихо бубнило о погоде. Кевин, уткнувшись в телефон, что-то быстро печатал, вероятно, Ники или кому-то из ребят. Нат смотрел в окно на мелькающие улицы, мысленно прокручивая план дня: две скучные пары, потом перемена с Элисон, потом… термодинамика с Эндрю. Последняя мысль заставляла его сердце биться чуть чаще, и он невольно расправил плечи.       Дэвид остановил машину у главного входа в корпус наук. — Удачи, парни. Кевин, не забудь про встречу с научным руководителем в три. Натаниэль, увидимся вечером. — Спасибо, пап, — бодро бросил Кевин, выскакивая из машины и хлопая дверью.       Нат задержался на секунду, поправляя лямку рюкзака. — Спасибо, Дэвид. До вечера.       Дэвид улыбнулся ему в зеркало заднего вида и тронулся с места. Нат вышел и замер на секунду, наблюдая, как машина сливается с потоком. Кевин уже шагал в сторону своего корпуса, высокий и уверенный. Нат повернул в другую сторону. Их пути разошлись, как и всегда, но сегодня в этом не было горечи одиночества. Было просто… расписание.       Первая пара — история экономики — была мучительно скучной. Профессор монотонно бубнил о меркантилизме, а Нат ловил себя на том, что рисует на полях тетради не интегралы, а схему вчерашней комбинации с Эндрю и лисьи лапки. Вторая — статистика — была чуть живее, но ненамного. Зато на большой перемене он, как и договорились, встретил Элисон у автоматов с кофе. — Ну, как выходной в монастыре? — спросила она, вручая ему стаканчик капучино. Ее глаза блестели любопытством. — Тихий, — улыбнулся Нат. — В прямом смысле. Мы… ничего не делали. Смотрели телевизор.       Элисон подняла бровь. — Вместе? В одной комнате? Без попыток убийства взглядом? — В одной комнате. В разных углах. Но… да. Без убийств. — Вау, — протянула Элисон с неподдельным уважением. — Это прогресс уровня квантового скачка. Бетси — волшебница. Кстати, Рене звонила. Связки в порядке, но трещина, гипс на две недели. Говорят легко отделалась. Скучает по воротам. Говорит, чтобы Эндрю не слишком привыкал быть на них один.       Они поболтали еще немного о пустяках, и это общение, такое легкое и необременительное, тоже было частью новой нормальности.       Третья пара была в другой части кампуса. Нат шел туда, и по мере приближения шаги его становились чаще. Он зашел в аудиторию и сразу увидел его. Эндрю сидел на своем привычном месте у окна, отгороженный от мира наушниками и тяжелым учебником. Но когда Нат подошел и опустил рюкзак на соседний стул, Эндрю снял один наушник и кивнул в знак приветствия. — Жив, — констатировал он. — После вчерашнего «ничегонеделанья» можно было и разучиться ходить.       Нат сел, улыбаюсь ему. — Почти. Еле дошел.       Лекция по термодинамике была сложной, но Нат ловил каждое слово, потому что каждые десять минут он чувствовал на себе взгляд. Не оценивающий, не капитанский. Просто… взгляд. Эндрю смотрел на него, когда профессор объяснял особо заковыристый момент, будто проверяя, понял ли он. Смотрел, когда Нат что-то быстро записывал в тетрадь. И один раз их взгляды встретились, когда Нат, пытаясь разобраться в графике, невольно нахмурился. Эндрю едва заметно подмигнул и провел пальцем по своему конспекту, указывая на ключевую формулу. Это было так быстро и незаметно, что можно было принять за случайность. Но Нат знал — это было не случайно.       Когда прозвенел звонок, и они стали собираться, в животе у Ната громко и беззастенчиво заурчало от голода. Он смущенно попытался прикрыть это звук рукой, но Эндрю уже слышал. Тот приподнял бровь, и в уголке его губ дрогнуло что-то, отдаленно напоминающее усмешку. — Пропустил завтрак, Веснински? Недисциплинированно. — Нет, я… просто… — Ладно. Идем, — Эндрю взвалил свою сумку на плечо, уголки его губ дрогнули вверх. — В кафе за углом сэндвичи нормальные. И кофе пить можно. Если, конечно, твой желудок не собирается устроить сольный концерт посреди лекции по статистике.       Это не было приглашением на свидание. Это было прагматичное предложение накормить голодного товарища по учебе (и игрока). Но для Ната, который ловил на себе эти взгляды весь час, оно прозвучало как нечто большее. Он кивнул, пытаясь сохранить равнодушное выражение лица. — Да. Пойдем.       Они вышли из корпуса в прохладный полуденный воздух, и Нат почувствовал странное, легкое головокружение. От голода? Или от того, что он шел по кампусу рядом с Эндрю Миньярдом, и это было… нормально. Более чем нормально. И от того, что впереди был не просто сэндвич, а продолжение этого странного, молчаливого диалога, который начался где-то между формулами и взглядами, и куда он вел — Нат даже не предполагал. Но шел. Потому что хотел идти.       Они дошли до маленького кафе с вывеской «Кофе и Код». Эндрю выбрал столик у окна, отгороженный от основного зала высокой спинкой дивана. Заказали два больших сэндвича с индейкой и кофе. — Итак, «тихий день», — Эндрю отхлебнул эспрессо, изучая Ната. — Выжил? — Выжил, — Нат кивнул, откусывая сэндвич. Еда казалась невероятно вкусной. — Было… странно. Сидеть и ничего не делать. Но в хорошем смысле. — Ваймак, видимо, решил, что вам обоим нужна принудительная детоксикация от адреналина и злости, — заметил Эндрю с едва уловимой усмешкой. — Умно. — А вы? — спросил Нат, осмелев. — Чем занимались?       Эндрю пожал плечом. — Обычная суббота. Мама затеяла генеральную уборку двора перед зимой. Сгребали листья, упаковывали садовую мебель. Аарон, как всегда, пытался систематизировать процесс и чуть не упал с лестницы, пытаясь достать паутину из-под карниза. — В его голосе прозвучала привычная снисходительность, но в ней не было злости. Была… теплая усталость. — Потом пицца и тот самый плед. Ничего эпичного.       Нат слушал, и ему казалось, что он видит эту картину: Бетси в резиновых перчатках, Аарона на лестнице, Эндрю, молча и эффективно выполняющего свою часть работы. Это была картина такой прочной, незыблемой нормальности, что ему стало немного завидно. И в то же время спокойно. Потому что эта нормальность существовала, и он теперь знал, что она возможна.       Последняя пара — статистики — прошла в той же тихой, сосредоточенной атмосфере. Нат ловил себя на том, что ему просто… хорошо. Спокойно. Рядом с Эндрю не нужно было изображать уверенность или прятать страх. Можно было просто быть. Слушать лекцию, делать пометки, чувствовать тепло от его руки, лежащей на столе всего в сантиметре от его собственной.       Когда прозвенел звонок, они собрались, и Нат автоматически повернул в сторону библиотеки. Но Эндрю тронул, едва коснулся, его за локоть. — Не туда.       Он повел его не к знакомому крылу с читальными залами, а к лестнице в дальнем конце коридора, которая вела в служебные помещения и, как знали немногие, на чердак и дальше — на плоскую, техническую крышу корпуса. Эндрю отпер тяжелую металлическую дверь знакомым ключом (Нат не спрашивал, откуда он у него) и пропустил его вперед.       На крыше было ветрено и прохладно. Отсюда открывался вид на весь кампус — кирпичные корпуса, пестрые осенние деревья, стадион вдалеке. Город шумел где-то внизу, приглушенно. Эндрю прошел к низкому парапету, сбросил сумку на бетон и, достав из кармана куртки пачку сигарет и зажигалку, прикурил. Нат замер, удивленный. Он никогда не видел Эндрю курящим, или чтоб от него пахло табаком. — Не говори маме, — бросил тот через плечо, сделав глубокую затяжку. — Баловство. Только когда сильно давит. Или когда нужно думать.             Он стоял, опершись на парапет, и смотрел вдаль. Ветер трепал его золотые волосы. Нат осторожно подошел и сел на широкий выступ парапета неподалеку, чувствуя холод бетона даже сквозь джинсы.       Минуту царило молчание, нарушаемое только свистом ветра и редкими гудками машин. Потом Эндрю стряхнул пепел и, не оборачиваясь, задал вопрос. Его голос прозвучал ровно, почти бесстрастно, но вопрос обрушился на Ната с неожиданной силой: — А чего ты боишься сейчас больше всего? Не в прошлом. Не Кевина. Не отца. А прямо сейчас, в эту секунду.       Нат ахнул, будто ему выбили воздух из легких. Он ждал любых вопросов. Но не этого. Не такого пронзительного и прямого. — Я… — голос предательски дрогнул. — Не думай. Отвечай первое, что пришло в голову, — приказал Эндрю, наконец повернув к нему лицо. Его ореховые глаза в холодном свете выглядели почти прозрачными, неумолимыми.       Нат закрыл глаза, пытаясь поймать тот самый, сиюминутный страх, который копошился под слоем усталости, голода и сегодняшнего спокойствия. И он поймал его. Странный, иррациональный, но очень настоящий. — Что… что это закончится, — выдохнул он. — Эта… тишина. Это спокойствие. Что я проснусь, и все вернется на круги своя. Что сегодняшний день, этот разговор… что это сон. Или что я сам все испорчу. Своей… своей привычкой все ломать.       Он открыл глаза, ожидая увидеть насмешку, раздражение. Но на лице Эндрю не было ни того, ни другого. Было понимание. Глубокое, усталое понимание. — Знакомо, — просто сказал он, снова затягиваясь. — После того как мы с Аароном переехали к маме, первые полгода я каждое утро просыпался и ждал, что дверь откроется, и войдет она — Тильда. Наша… биологическая... Или что Бетси передумает. Что это розовая сказка, и вот-вот закончится.       Он сделал паузу, выпуская дым тонкой струйкой в ветер. — Не закончится, если не дашь. Эта «тишина», как ты называешь… это не подарок судьбы. Это результат. Твоих решений. Решений Кевина. Решений Ваймака. Вы все сделали шаги. Хреновые, неуклюжие, но шаги. И теперь вы строите что-то новое на обломках. Это хлипко, да. Но это реально. А не сон.       Он потушил окурок о бетон и сунул бычок в пустую пачку. — А бояться, что испортишь… это нормально. У тебя в голове за семь лет протоптана тропинка «я все порчу». По ней бегать привычнее. Но есть и другие тропинки. Их просто нужно начать протаптывать. Каждый день. Как сегодня. Как вчера.       Он поднял сумку. — Ладно, заканчиваем философствовать. Пора в библиотеку. Конспекты сами себя не перепишут. И, Нат? — он назвал его по имени, коротко и твердо. — Если сегодняшний день — сон, то я, похоже, тоже в нем застрял. А я свои сны обычно контролирую. Так что расслабься.       И он повернулся, чтобы идти к двери, оставив Ната сидеть на холодном парапете с бьющимся, переполненным новыми, оглушительными мыслями сердцем. Страх был еще там. Но теперь рядом с ним было что-то еще. Что-то твердое и надежное, как голос Эндрю в порыве ветра. И как его слова: Не закончится, если не дашь.       Нату потребовалось несколько долгих минут, чтобы вдохнуть холодный ветер с крыши и выдохнуть вместе с ним часть того каменного страха, что засел под ребрами. Слова Эндрю не растворили его, нет. Они обнесли его баррикадой. Страх был все так же реален, но теперь у него были границы. Его нельзя было позволять заполнять все.       «Не закончится, если не дашь».       Он повторил про себя эту фразу, как мантру. Она была проще, жестче и понятнее, чем любые заверения в том, что «все будет хорошо». Это был не прогноз, а инструкция. Исход зависел от него. От его выбора не дать всему рухнуть.       Эндрю уже исчез в проеме двери, не оборачиваясь, уверенный, что Нат последует. И Нат последовал через несколько минут. Он спустился по лестнице в тишину служебного коридора, где пахло пылью и старыми книгами. Эндрю ждал его, прислонившись к стене, и, встретив его взгляд, просто кивнул — все в порядке, идем дальше.       Дорога в библиотеку была молчаливой, но это молчание теперь было другим. Оно не висело между ними неловким грузом, а было общим. Как будто они несли один и тот же чемодан, и каждый держался за свою ручку. Нат украдкой взглянул на профиль Эндрю, на сосредоточенную складку между бровями. Нат думал о своем: о «тропинках», о контроле над снами, о том, как выглядит страх, когда на него смотришь прямо, а не краем глаза.       В библиотеке они заняли свой привычный столик в углу, заваленный учебниками по термодинамике. Но прежде чем открыть конспекты, Эндрю вытащил из сумки две банки холодного чая со льдом — купил, пока Нат приходил в себя на крыше. — На, — бросил он одну Нату. — Чтобы не уснул над энтропией.       Они погрузились в работу. Но сегодня все было по-другому. Тихое присутствие Эндрю, его редкие замечания карандашом на полях («Здесь проще через изменение внутренней энергии считать», «Этот интеграл бери по частям, не мучься»), даже звук его дыхания — все это было не просто фоном. Это было подтверждением реальности. Самого хорошего, что в ней было сегодня. Примерно через час Нат оторвался от задачника и, глядя в окно на темнеющее небо, спросил тихо, больше сам себе: — А ты… как протаптывал? Свои новые тропинки? После того как… переехал.       Эндрю не поднял головы от своего конспекта, но пауза перед ответом была красноречивой. — Мама заставляла, — сказал он наконец, водя карандашом по графику. — Глупостями. Выбирать, что будем есть на ужин. Говорить, если что не нравится. Оставлять дверь в комнату открытой. Казалось, мелочи. Возможно, я даже многого не замечал, а она заставляла. А потом в один день я понял, что не проверяю дверной замок пять раз перед сном. Что просто засыпаю. Это и был новый путь. Не думать об этом. Просто делать.       Он наконец взглянул на Ната. — Твои «мелочи» — это тихий день. Завтрак по расписанию. Даже то, что ты сейчас здесь сидишь, а не убежал в свою комнату после моего вопроса. Это и есть протаптывание.       Нат кивнул. Это было понятно. Болезненно, невероятно медленно, но понятно. Когда библиотека стала закрываться, они собрали вещи. На выходе Нат задержался. — Спасибо, — сказал он, глядя куда-то в район груди Эндрю, на молнию его куртки. — За… за крышу. И за ответ.       Эндрю лишь хмыкнул, поправляя ремень сумки на плече. — Не за что. В следующий раз, когда будет давить, просто скажи. Вместо того чтобы молча сжирать себя изнутри. Это экономит время и нервные клетки.       Они вышли на улицу. Вечерний воздух был холодным и свежим. Дорога до дома Ваймаков заняла двадцать минут. Они шли рядом, и Нат чувствовал, как с каждым шагом страх «что все закончится» отступает, уступая место усталой, но твердой решимости. Не дать. Не дать страху, не дать прошлому, не дать самому себе все испортить.       У калитки дома Нат остановился. В окнах горел свет — теплый, желтый. Из приоткрытого окна на втором этаже доносились приглушенные звуки гитары. Кевин слушал музыку. — Завтра на тренировке, — сказал Эндрю, не прощаясь, а констатируя факт. — Будем отрабатывать твой бросок из-за спины. Ты заваливаешь корпус. — Хорошо, — ответил Нат. Капитан. Вратарь. Его якорь. Все на своих местах. — И, Нат? — Да? — Сегодня был хороший день, — Эндрю произнес это так же буднично, как говорил о тренировке. И, развернувшись, пошел своей дорогой, в сторону дома, где его ждали мама, брат и, вероятно, остывающая пицца.       Нат смотрел ему в спину, пока тот не растворился в вечерних сумерках. Потом глубоко вдохнул и толкнул калитку. Страх шел за ним по пятам, тенью. Но теперь у Ната за спиной было нечто большее, чем собственная дрожь. Были слова, похожие на каменную стену. Было знание, что он не один в этой борьбе за свое спокойствие.