Без десяти семь

      Нат уже почти дотянулся до ручки двери с табличкой «Бетси Добсон», когда та распахнулась изнутри. На пороге стоял Аарон с папкой в руках. Увидев Ната, он удивленно поднял брови, а потом лицо его озарила понимающая, чуть ехидная усмешка. — О, Веснински. Здрасьте. Ищешь психологическую отдушину? — пошутил он.       Нат, застигнутый врасплох, неловко кивнул. — Привет… Я, да… у меня сеанс. — Не переживай, — Аарон махнул рукой, проходя мимо. — На машине ездит не только капитан, но и я. Иногда мне тоже нужен… мм, техосмотр. — Он подмигнул, явно намекая на семейный разбор полетов после инцидента с синяком. — Удачи там. Она в хорошем настроении.       И он ушел, оставив Ната стоять с бьющимся сердцем, но с легким облегчением. Это был всего лишь Аарон. Не Эндрю.       Он постучал и зашел по приглашающему «Войдите!». Кабинет пахло, как всегда, лавандой и спокойствием. Бетси сидела не за столом, а в своем кресле, и на низком столике перед диванчиком уже стояли две кружки с парящим какао, украшенные зефиром. — Натаниэль, здравствуй, — улыбнулась она. — Проходи, располагайся. Видела, ты встретил Аарона. Надеюсь, он не напугал тебя своими шутками. — Нет, все в порядке, — пробормотал Нат, садясь на диван и сжимая руки на коленях. — Сегодня какао, — сказала Бетси, указывая на кружку. — Мне показалось, когда ты шел сюда, что тебе может понадобиться что-то теплое и успокаивающее. Пей, не стесняйся.       Они начали с обычных тем: как прошел месяц, как новые правила в доме Ваймаков, как спадает напряжение с Кевином. Нат говорил, делая глотки сладкого, обжигающего какао. Оно действительно согревало и немного расслабляло. Он рассказал об успехах в учебе, о том, что реже просыпается ночью от кошмаров, что чувствует себя немного увереннее в стенах дома. Бетси слушала, кивая, задавая уточняющие вопросы.       Но примерно через двадцать минут Нат почувствовал, как разговор естественным образом подошел к той развилке, где нужно было либо свернуть на безопасную тропу, либо шагнуть в пропасть. Он замолчал, глядя на то, как тает последний зефир в его кружке. — Кажется, есть что-то еще, — мягко заметила Бетси. — Что-то, что не связано с прошлым и не связано с семьей Ваймаков. Что-то… настоящее.       Нат глубоко вдохнул. Правило №1: ДЫШАТЬ. — Да, — выдохнул он. — Есть. Я… я не знаю, как об этом говорить. Это ново для меня. И… страшно. — Новое и страшное часто ходят парой, — сказала Бетси. — Но это не значит, что это плохо. Давай попробуем. Начни с того, где ты это чувствуешь. В теле.       Это был знакомый прием. Она всегда начинала с тела, чтобы увести от панических мыслей. — Здесь, — Нат прижал ладонь к груди. — Сжимается. И… здесь, — он провел рукой по животу. — Как бабочки. Только… очень нервные и большие. И когда этот человек рядом, я… я краснею. До корней волос. И не могу думать. Вернее, думаю только о нем. — Звучит как очень сильная симпатия, — произнесла Бетси нейтрально, но в ее глазах читалась полная внимания поддержка. — Это больше, чем симпатия, — прошептал Нат, поднимая на нее глаза. — Я думаю о нем… все время. Мне спокойно, когда он рядом. И пусто, когда его нет. Я ловлю себя на том, что запоминаю его жесты, как он дышит, как морщит лоб, когда думает. Я… я хочу, чтобы он был счастлив. Даже если это счастье… не связано со мной.       Он выпалил это одним духом и замер, ожидая осуждения, диагноза, чего угодно.       Но Бетси лишь слегка склонила голову. — Ты описываешь глубокую эмоциональную привязанность и заботу. Это прекрасные и очень сильные чувства. Они пугают тебя своей интенсивностью? — Да, — кивнул Нат. — Потому что… потому что этот человек. Он… он не из тех, кто открыто говорит о чувствах. Он… каменная стена. И я боюсь, что мои чувства… будут для него обузой. Испугают его. Или… или он их не захочет. И тогда я разрушу то, что у нас есть сейчас. Ту… дружбу. Или что-то вроде того.       Он уже почти сказал имя. Оно висело в воздухе между ними. — Этот человек, — осторожно начала Бетси, — он из твоего ближнего круга? Из команды? Из университета?       Нат кивнул, не в силах вымолвить слово. — И он знает о твоем прошлом? О твоей травме? — Да, — выдохнул Нат. — Он… он видел меня в худшем виде. И помог. Не один раз. Он был моей… стеной. Моим якорем. И теперь я влюбился в свою стену. Это же идиотизм. — Это не идиотизм, — мягко парировала Бетси. — Это очень человечно. Мы часто привязываемся к тем, кто дает нам ощущение безопасности в бушующем мире. Это здоровая реакция травмированной психики — искать опору. Вопрос в том, может ли эта опора стать чем-то большим.       Она сделала паузу, давая ему перевести дух. — Натаниэль, то, что ты испытываешь, абсолютно нормально. Более того, учитывая твой путь, это знак огромного прогресса. Ты способен на глубокую, нежную привязанность, не связанную со страхом или долгом. Это победа. Твоя победа.       Слова «абсолютно нормально» прозвучали для Ната как бальзам. Но страх не исчез. — Но что мне делать? — спросил он, и в его голосе прозвучало отчаяние. — Я не могу просто… носить это в себе. Это съедает меня. Но я не могу и сказать. Я боюсь все потерять. — А ты уверен, что потеряешь? — спросила Бетси. — Ты говоришь, он твоя стена. Стены не рушатся от того, что их любят. Иногда они просто начинают немного иначе держать тепло. — Но если он… если он не чувствует того же? Если для него я просто… проект? Обязанность? — Тогда у тебя останется самый верный и преданный друг, которого ты когда-либо имел, — твердо сказала Бетси. — И это не поражение. Это бесценный дар. Но, Натаниэль, — она посмотрела на него очень прямо, — судя по тому, что ты рассказал об этом человеке… он не должен быть из тех, кто тратит столько сил и эмоций на простые «проекты». Его защита, его внимание… они избирательны. И они направлены на тебя. Это о чем-то говорит.       Нат замер. Она знала. Конечно, знала. Она говорила об Эндрю, не называя его. И в ее словах не было ни осуждения, ни удивления. Было понимание. — Так… что же мне делать? — повторил он, но теперь уже не с отчаянием, а с надеждой на инструкцию. — Тебе не нужно ничего «делать» в смысле грандиозных признаний, — сказала Бетси. — Сейчас твоя задача — научиться жить с этими чувствами, не давая им сжирать тебя изнутри. Принять их как часть себя. А когда ты станешь с ними в ладу… ты сам почувствуешь, готов ли ты к следующему шагу. — А если… если я никогда не решусь? — Тогда ты будешь человеком, который способен глубоко и преданно любить. И в этом нет ничего плохого. Любовь — это не только про отношения. Это про способность чувствовать. А ты ее восстановил. Это уже чудо.       Оставшееся время они говорили о тех самых «сигналах» любви, о том, как отличить заботу от чего-то большего, как поддерживать собственные границы и не впадать в одержимость. Бетси дала ему несколько простых упражнений на осознанность, чтобы справляться с приступами паники или навязчивых мыслей. И, конечно, снова про дыхание.       Когда сеанс подошел к концу, Нат чувствовал себя не решенным, но… признанным. Его чувства не были болезнью, не были ошибкой. Они были частью его исцеления. И у него был самый мудрый союзник, который, кажется, был в курсе всего с самого начала и не осуждал. — Спасибо, Бетси, — сказал он, вставая. Его голос был тверже. — Огромное спасибо. — Всегда рада помочь, Натаниэль. И помни: что бы ты ни решил, это твой путь. Иди по нему в своем темпе. И дыши.       Он вышел из кабинета. Холл был пуст. Он спустился по лестнице и вышел на улицу. Вечерний воздух был прохладен и свеж. Машина Миньярдов уже уехала. У здания ждала машина Элисон. Он сел на пассажирское сиденье. Обе девушки смотрели на него, затаив дыхание. — Ну??? — не выдержала Элисон. Нат откинулся на сиденье, закрыл глаза и выдохнул долгий, долгий выдох. Потом открыл их и улыбнулся — слабой, но настоящей улыбкой облегчения. — Она знала. Кажется, она знала все. И сказала, что это… нормально. Что это часть выздоровления.       В машине повисло молчание, а потом раздался совместный выдох двух пар легких. — Я же говорила! — воскликнула Рене. — Она же волшебница! — И? Что дальше? — спросила Элисон, заводя двигатель. — А дальше… — Нат посмотрел в окно на темнеющее небо. — Дальше — дышать. И жить. И… ждать знаков. Она сказала, что даже стены иногда подают знаки.       Он не чувствовал легкости. Но он чувствовал разрешение. Разрешение чувствовать. И это было больше, чем он мог надеяться. Машина тронулась, увозя его от кирпичного здания, где он только что оставил часть своего страха, и везя его обратно в мир, где жил Эндрю Миньярд. Но теперь в этом мире Нат был не один со своей тайной. У него была карта, пусть и без четких маршрутов, и проводник, который верил, что он сможет пройти этот путь. И этого пока было достаточно.       Машина Элисон остановилась у знакомой калитки. Нат сидел, еще не совсем готовый выйти из этого кокона безопасности, который создали подруги и мягкий свет салона. — Ну что, выживешь? — спросила Элисон, поворачиваясь к нему. — Выживу, — кивнул Нат с тенью улыбки. Он чувствовал странную смесь опустошенности и легчайшего, как паутина, облегчения. Груз был не снят, но его разрешили поставить на землю и рассмотреть со всех сторон. — Звони, если что. В любое время, — сказала Рене с заднего сиденья, хлопая его по плечу здоровой рукой. — Спасибо, — сказал Нат, и в этом слове была благодарность за все: за ночь, за план на салфетке, за ожидание у офиса, за то, что они просто были. — За все.       Он вышел и медленно пошел к дому. Раньше каждый шаг к этой двери сопровождался напряжением — какой Кевин сегодня? О чем думает Дэвид? Не ждет ли его какая-нибудь невысказанная претензия? Теперь он ловил себя на том, что просто идет. Без сжатых плеч, без учащенного дыхания.       Он открыл дверь. И первое, что его встретило, — это запах. Не просто еды. А чего-то домашнего, сложного: тушеного мяса с травами (Дэвид, видимо, готовил), свежего хлеба и… краски? Да, откуда-то из глубины дома доносился слабый запах краски. — Натаниэль? — раздался из кухни голос Дэвида. Не окрик, не проверка. Просто вопрос. — Я, — отозвался Нат, снимая куртку и вешая ее на крючок — на свой крючок, который больше никто не занимал. — Ужин через полчаса. Кевин в своей комнате.       Нат кивнул, хотя Дэвид его не видел, и пошел наверх. Он прошел мимо своей комнаты и заглянул в открытую дверь ванной. Там, в самом деле, пахло свежей краской — Кевин, судя по всему, наконец-то перекрасил сколотый угол, о который они оба когда-то спотыкались с одинаковым раздражением. Небольшое, но значимое изменение.       На площадке он замер. Из-за двери Кевина доносилась музыка. Не громкая, агрессивная, как раньше, а какая-то фоновая, мелодичная. Нат не стал стучать. Он прошел мимо к своей двери и закрыл её за собой, давая понять: «Я здесь. Все в порядке».       Музыка внутри не выключилась, но через секунду послышалось короткое, отрывистое постукивание в ответ: «сигнал получен».       Нат улыбнулся. В его комнате тоже были перемены. Не радикальные. Его стол, всегда заваленный учебниками, теперь стоял у окна, чтобы было больше света — он сам переставил его неделю назад, и Дэвид помог передвинуть тяжелую тумбу. На стене над кроватью висела небольшая репродукция — пейзаж с озером, который Бетси подарила ему на прошедший «тихий день» со словами: «Для твоей внутренней комнаты. Чтобы было красивое окно». Это было его пространство. По-настоящему его. И его не трогали без спроса.       Он присел на кровать, прислушиваясь к звукам дома. Где-то внизу мирно шумела вытяжка, булькала вода в кастрюлях. Сверху — ровный гул музыки Кевина. Не было криков, не было ледяного молчания, не было ощущения, что воздух наэлектризован невысказанной обидой. Было… спокойное сосуществование. Как в доме Миньярдов, только со своими, выстраданными правилами.       Через двадцать минут Дэвид позвал их ужинать. Нат спустился и сел за стол. Кевин вышел из своей комнаты, на ходу выдергивая наушники. — Что на ужин? — спросил он, садясь. — Рагу, — ответил Дэвид, расставляя тарелки. — И тот хлеб, который ты вчера хвалил. — Отлично, — кивнул Кевин и, взяв себе порцию, посмотрел на Ната. — Как консультация?       Вопрос прозвучал нейтрально, без подтекста. Не «о чем говорили?», а просто «как?». Еще месяц назад такого вопроса могло не быть вовсе, или он звучал бы как вызов. — Нормально, — ответил Нат, наливая себе воды. — Помогает. — Ага, — Кевин что-то прожевал, подумал. — Мне тоже Бетси на прошлой неделе сказала, что ревность — это часто страх потери внимания. Пришлось подумать.       Нат замер с вилкой на полпути ко рту. Кевин говорил о своих чувствах. Крайне скупо, обрывочно, но говорил. За столом. Вслух. — И… о чем подумал? — осторожно спросил Дэвид, стараясь, чтобы его голос звучал ровно. — Что, наверное, так и есть, — пожал плечами Кевин. — И что внимание, если его не вырывать, а… ну, зарабатывать как-то иначе, оно само распределяется. Или что-то в этом духе. В общем, не так все страшно, как казалось.       Это был не монолог. Это было сообщение. Брошенное в пространство кухни, как пробный шар. И Дэвид его поймал. — Это очень здравая мысль, — сказал он, и в его голосе прозвучала та самая, редкая нота гордости, лишенной давления. Нат просто кивнул. Ему не нужно было вставляться в этот разговор. Достаточно было того, что он здесь, и его присутствие не вызывало бури. Он был частью этого нового, хрупкого равновесия.       После ужина Кевин, как обычно, вызвался убрать со стола (его очередная неделя), а Нат помыл посуду. Они работали молча, но без прежней натянутости. Потом Кевин ушел к себе, а Нат остался на кухне, чтобы допить чай. Дэвид задержался, протирая уже чистый стол. — Натаниэль, — начал он, и Нат приготовился к чему-то важному. — Я… я хочу поблагодарить тебя.       Нат удивленно поднял глаза. — За то, что ты… остаешься. Что ты работаешь над всем этим. С Бетси. С нами. — Дэвид с трудом подбирал слова, но они шли от сердца. — Я вижу, как меняется атмосфера. И я знаю, что это во многом и твоя заслуга тоже. Твоя работа над собой.       Нат чувствовал, как комок подкатывает к горлу. Не от горя. От чего-то другого. — Спасибо, Дэвид. И… вам тоже. За то, что дали шанс. И за… за эти правила.       Дэвид кивнул, ему, кажется, тоже было неловко от этой откровенности. — Ладно. Не засиживайся. Завтра тренировка. — Не опоздаю, — автоматически добавил Нат, повторяя привычную фразу Эндрю. Уголки губ Дэвида дрогнули в улыбке. — Точно.       Нат поднялся к себе. Он сел у окна и смотрел на темнеющий сад. Дом вокруг него дышал ровно и спокойно. Это не была идиллия. Где-то там, за стеной, Кевин все еще боролся со своими демонами. Дэвид все еще сомневался в каждом своем шаге. А у него в груди билось сердце, полное новых, сложных чувств к человеку, который не был частью этих стен.       Но сейчас, в этот вечер, это не казалось катастрофой. Это казалось частью жизни. Сложной, запутанной, но его жизнью. У него был дом, где его не били и не ненавидели. У него были друзья, которые его поддерживали. У него был психолог, который помогал разбираться в лабиринте его души. И был Эндрю. Его капитан. Его стена. Его… возможно, нечто большее.       Он достал телефон. На экране не было новых сообщений. Он не ждал их. Но он открыл чат с Эндрю. Их последнее сообщение все еще висело там: «Надеюсь, завтра будет легче». Нат набрал и отправил просто: Нат: Завтра в 6:50. Не опаздывай.       И добавил, после секундного колебания: Нат: День сегодня был… сложным, но хорошим. Надеюсь, у тебя тоже.       Он не ждал мгновенного ответа. Он просто отправил это в мир, как свой собственный, крошечный сигнал. Сигнал того, что он здесь. Что он дышит. И что завтра, на тренировке, он снова увидит его. И это уже не будет вызывать панику. Это будет вызывать тихое, сбивающее дыхание, но уже знакомое ожидание. Он лег спать, и дом вокруг него спал своим новым, мирным сном. А он засыпал с мыслью, что, возможно, счастье — это не отсутствие проблем, а возможность иметь свой уголок в мире, где можно быть собой, со всеми своими ранами и надеждами. И у него такой уголок теперь был.