Правило личности

Хёнджин искренне ненавидел понедельники. Это была не просто привычная подростковая нелюбовь к началу учебной недели, а глубокое отвращение к самому факту существования этого дня. Понедельник пах школьной столовой, старыми учебниками и чьим-то дешёвым парфюмом. Понедельник звучал дребезжащим звонком и монотонным голосом учителя. Понедельник выглядел серым и унылым даже в солнечную погоду. Для подростка, у которого выходные были единственными днями настоящего отдыха — когда можно было выспаться, не слышать будильник, валяться на диване с телефоном и чувствовать, как медленно течёт время, — понедельник был личным врагом. Хёнджин сидел за своей партой в последнем ряду, подперев щеку рукой, и смотрел в окно. За стеклом лениво плыли редкие облака, солнце золотило верхушки деревьев, а в классе нудно и тягуче тянулась история. Учитель бубнил про какие-то династии, даты мелькали на доске, и Хёнджин поймал себя на том, что уже минут пятнадцать смотрит в одну точку, не слыша ни слова. Тренировка. После семи уроков будет тренировка. Эта мысль была единственным якорем, удерживающим его на плаву в мутном море тоски. Семь уроков. Семь кругов ада под названием школьное расписание. А потом — баскетбол. Паркет, свист тренера, стук мяча о щит, запах пота и резины, мышцы, работающие на пределе, и та сладкая усталость, которая приходит только после хорошей нагрузки. Хёнджин вздохнул и перевёл взгляд на доску, пытаясь изобразить заинтересованность. Учитель как раз рассказывал что-то про особенности средневековой корейской архитектуры, и Хёнджин поймал себя на том, что его мысли снова улетают куда-то далеко. Интересно, как там мама? Сегодня у неё смена, значит, вернётся поздно. Надо будет разогреть ужин самому. Он уже привык к этому — мамины поздние смены были частью их жизни с тех пор, как она устроилась на эту работу. Лучше платят, но график убийственный. — Хван Хёнджин! Он дёрнулся, выныривая из мыслей. Учитель смотрел на него поверх очков с выражением лёгкого неодобрения. — Повтори, что я сейчас сказал. Хёнджин замер. В голове было пусто, если не считать мыслей о баскетболе и ужине. — Э-э... про архитектуру? Класс тихо засмеялся. Кто-то фыркнул, кто-то прикрыл рот ладонью. Учитель вздохнул с таким видом, будто Хёнджин лично подтвердил его теорию о деградации молодёжи. — Садись, три. И будь внимательнее. Хёнджин опустился на стул, чувствуя, как горят уши. Краем глаза он заметил, как на него обернулся тот парень — Феликс, который сидел через несколько парт. Всего на секунду, мимолётно, но Хёнджин успел заметить в его взгляде что-то... сочувствие? Интерес? Он не понял и не стал разбираться. Отвернулся обратно к окну, сделав вид, что ничего не заметил. Чёртов понедельник.

***

Перемены тянулись бесконечно. Хёнджин почти ни с кем не общался — не потому что был букой, просто не видел смысла. Чанбин иногда подходил, хлопал по плечу, спрашивал что-то про тренировки, но Хёнджин отделывался короткими ответами. Он ещё не привык к этой школе, к этим людям, к этому шуму. Всё было чужое, и это ощущение чужеродности висело на плечах тяжёлым грузом. На третьей перемене он вышел в коридор, просто чтобы сменить обстановку. Прислонился к стене у окна, достал телефон, делая вид, что читает что-то важное. На самом деле просто листал ленту, не вникая в содержание. Мимо проходили ученики — кто-то с громким смехом, кто-то с озабоченным лицом, кто-то с наушниками в ушах. Хёнджин скользил по ним взглядом, ни на ком не задерживаясь, пока его внимание не привлекло знакомое лицо. Феликс. Он шёл по коридору, подталкиваемый в спину своим неугомонным другом, и что-то отчаянно бормотал себе под нос. Джисон был неумолим — он подталкивал Феликса вперёд с упорством бульдозера, игнорируя все попытки сопротивления. — Давай, давай, — подбадривал он то ли Феликса, то ли сам себя. — Ты сможешь. Это просто разговор. Люди разговаривают каждый день. Это не страшно. — Я не могу, — шипел Феликс в ответ, пытаясь затормозить пятками. — Джисон, я серьёзно, не могу. Давай в другой раз. — Другого раза может не быть! — Джисон был непреклонен. — Сейчас или никогда. Ты же не хочешь всю неделю мучиться неизвестностью? — Я хочу мучиться неизвестностью! Мне нравится мучиться неизвестностью! — Врёшь. Феликс действительно врал. И Джисон это знал. Поэтому толкал друга вперёд, не обращая внимания на его жалобное мычание. Хёнджин наблюдал за этой сценой со стороны, и в какой-то момент до него дошло: они двигаются прямо к нему. Целенаправленно, не сворачивая. Джисон тащил упирающегося Феликса, как буксир тащит тонущий корабль, и их курс был проложен точно туда, где стоял Хёнджин, прислонившись к стене у окна. Он напрягся, сам не зная почему. Рука с телефоном опустилась, взгляд стал настороженным. Через несколько секунд Феликс оказался прямо перед ним. Так близко, что Хёнджин вдруг осознал одну простую вещь, которая раньше как-то ускользала от его внимания: он выше Феликса почти на полголовы. Это было странное открытие — Феликс казался ему просто... ну, Феликсом. А теперь, стоя вплотную, Хёнджин видел макушку с тёмными, чуть вьющимися волосами, длинные ресницы, которые отбрасывали тень на веснушчатые щеки, и то, как парень нервно сжимал лямку рюкзака. Феликс сглотнул. Кадык дёрнулся. — Привет, — выдохнул он, и голос прозвучал чуть хрипловато. — Я... нам нужно поговорить. Хёнджин приподнял бровь, но промолчал. Ждал. Феликс сделал глубокий вдох, будто нырял в холодную воду, и выпалил на одном дыхании: — Сегодня после вашей тренировки по баскетболу приедет мой отец. Он хочет посмотреть на всех, кто будет участвовать в танцевальных номерах, чтобы понять уровень и придумать концепцию. Чанбин, наверное, оповестит команду ещё раз, но я... я подошёл сказать сам. Потому что мы... ну, вроде как в дуэте. Он замолчал, переводя дыхание. И — о чудо! — не покраснел. Совсем. Щёки оставались обычного цвета, уши не горели предательским румянцем. Феликс и сам это заметил, и в его глазах мелькнуло удивление, смешанное с гордостью. Хёнджин открыл рот, чтобы ответить — может быть, спросить что-то уточняющее, или просто кивнуть, — но не успел. Феликс, выпалив всё, что планировал, развернулся и буквально сбежал, быстро зашагав по коридору прочь, даже не дав Хёнджину шанса осознать всё сказанное. Джисон, оставшийся стоять на месте, посмотрел вслед другу, потом перевёл взгляд на Хёнджина и расплылся в извиняющейся улыбке. — Он стеснительный, — пояснил Джисон, будто это всё объясняло. — Но вообще он нормальный. Честно. Вы потанцуете, и ты поймёшь. И, не дожидаясь ответа, Джисон развернулся и побежал догонять сбежавшего Феликса, оставив Хёнджина одного у окна с телефоном в руке и странным чувством в груди. Хёнджин смотрел им вслед, и в голове прокручивалось только что услышанное. Сегодня после тренировки отец Феликса будет смотреть на них. Он моргнул, прогоняя наваждение, и уставился в телефон, но экран был тёмным — он даже не заметил, когда нажал на кнопку блокировки. Интересно, — подумал он вдруг, — Почему он не покраснел? И тут же одёрнул себя: какая, в сущности, разница? Какое ему дело до того, краснеет этот странный парень или нет? Звонок с перемены прозвенел неожиданно громко, выдёргивая из размышлений. Хёнджин тряхнул головой, убрал телефон в карман и направился в класс, чувствуя, что этот понедельник, кажется, перестаёт быть просто скучным и начинает обрастать какими-то странными, непонятными деталями. В том числе — в виде сбежавшего танцора с веснушками и его странного друга, который извинялся за чужую стеснительность так, будто это было самое обычное дело в мире.

***

В своей старой школе Хёнджин обожал тренировки по баскетболу. Это была не просто любовь — это было что-то глубже, почти физиологическое. То чувство, когда выходишь на паркет, и мир вокруг сужается до размеров площадки. Когда в лёгкие врывается запах пота и резины, когда мышцы начинают работать в привычном ритме, а в голове включается тот особый режим, где нет места лишним мыслям — только игра, только мяч, только команда. Он обожал это чувство единения, когда передаёшь мяч и точно знаешь, что партнёр его поймает, потому что вы на одной волне. Обожал, когда после удачного паса ловил на себе короткий одобрительный взгляд — без слов, просто кивок, означающий «хорошо сделал». Обожал, когда вся пятёрка двигалась как единый организм, без запинок, без лишних движений, будто мысли читали друг друга. И мячи. Он обожал мячи. Их запах, их фактуру, то, как они послушно отскакивали от пола, когда всё делаешь правильно. Звук удара о паркет был для него музыкой, ритмом, под который выстраивалась вся игра. В новой школе всё было по-другому. Хёнджин входил в раздевалку и чувствовал себя чужим среди своих же. Парни переговаривались, смеялись, обсуждали что-то своё — то, что было до него, без него. Он не знал их привычек, не знал, кто как любит играть, кто на что способен. Приходилось заново учиться читать незнакомые лица, угадывать траектории, подстраиваться под чужой ритм. Первые минуты тренировки всегда были самыми сложными. Хёнджин двигался чуть скованно, прислушиваясь к себе и к партнёрам, стараясь не выпасть из общего рисунка. Мяч в руках казался чуть тяжелее обычного, броски — чуть менее точными. Всё было «чуть», и эта разница в полтона выбивала из колеи. Но был Чанбин, который, кажется, вообще не умел быть чужим. Он врывался в раздевалку с громким «Йоу, народ!», хлопал каждого по плечу, отпускал дурацкие шуточки и делал это так естественно, будто всю жизнь только этим и занимался. На площадке он был другим — собранным, резким, цепким. Его голос, обычно громкий и расслабленный, становился чётким и командным. — Хёнджин, на три! — крикнул он во время первой же разминки, и Хёнджин бездумно рванул на позицию, даже не успев подумать. Мяч прилетел точно в руки — не в ноги, не выше, а именно туда, куда нужно. Хёнджин поймал, развернулся, отдал обратно, и Чанбин уже пасовал дальше, врываясь в трёхсекундную зону. Хорошо, — мелькнуло в голове. — Очень хорошо. Чанбин умудрялся каким-то шестым чувством угадывать, где Хёнджину будет удобнее. Он не требовал, чтобы новичок подстраивался под команду — он мягко, но настойчиво втягивал его в игру, подбирая пасы так, чтобы Хёнджин оказывался в выигрышной позиции. — Давай, Хван, не тормози! — крикнул он через минуту, когда Хёнджин замешкался с броском. — Ты видишь брешь, иди туда! Хёнджин рванул, получил мяч, бросил. Сетка мягко колыхнулась — чистое попадание. — Вот! — Чанбин довольно оскалился. — Так и работаем. К концу тренировки Хёнджин поймал себя на мысли, что впервые за последние дни чувствует себя почти на месте. Не полностью — до полного слияния с командой было ещё далеко, но хотя бы перестал ощущать себя лишним винтиком в чужом механизме. И это была заслуга Чанбина. Капитан носился по площадке как угорелый, успевая везде: подстраховать защиту, подсказать нападающим, рявкнуть на тех, кто зевал, и тут же подбодрить после ошибки. Он был вездесущим, и при этом ни разу не сорвался на крик, не унизил, не заставил чувствовать себя никчёмным. Он заслуживает быть капитаном, — подумал Хёнджин, вытирая пот с лица после финального свистка. — Реально заслуживает. Мысль была тёплой, почти уважительной. Такие мысли обычно не требовали слов — они просто были, как факт. — Хорошо сегодня, новенький! — Чанбин подошёл и с размаху хлопнул его по плечу, отчего Хёнджин качнулся вперёд. — Вливаешься потихоньку. Ещё пара тренировок — и будешь своим. Хёнджин хмыкнул, поправляя сползающую майку. — Стараюсь. — Стараешься — это хорошо, — Чанбин довольно кивнул и уже развернулся, чтобы идти в раздевалку, но на полпути остановился и обернулся. — А, кстати! Там сегодня после тренировки этот... как его... отец Феликса придёт. Танцевальный смотр. Ты в курсе? Хёнджин кивнул, вспоминая утренний разговор в коридоре. — В курсе. Феликс сказал. — О, уже подружились? — Чанбин расплылся в довольной улыбке, и в его глазах запрыгали знакомые чертики. — Быстро ты. Молодец. — Мы не подружились, — буркнул Хёнджин, чувствуя, как уши начинают предательски теплеть. — Он просто подошёл и сказал. — Ага, конечно, — Чанбин подмигнул и скрылся в раздевалке, оставив Хёнджина одного с этой странной фразой и непонятным ощущением в груди. Хёнджин постоял пару секунд, глядя на закрывшуюся дверь, и медленно покачал головой. Скажу я ему, как же. «Ты заслуживаешь быть капитаном». Обойдётся. Но где-то глубоко внутри, под рёбрами, рядом с занозой про Феликса, теплилась мысль, что, может быть, когда-нибудь, если Чанбин перестанет быть таким невыносимо правильным и въедливым, он всё-таки скажет ему это. Хотя бы пару слов. А пока — нужно было идти в раздевалку, переодеваться и готовиться к встрече с отцом Феликса. К человеку, чьё видео он смотрел в автобусе, затаив дыхание. К тому, кто, судя по всему, был настоящим монстром своего дела. Хёнджин глубоко вздохнул и толкнул дверь раздевалки, чувствуя, как привычное спокойствие после тренировки смешивается с новым, незнакомым волнением.

***

Как бы ни хотелось сбежать домой после тренировки, у Хёнджина всё-таки была совесть. Она напоминала о себе тихим, но настойчивым голосом где-то в затылке, когда он уже почти дошел до раздевалки, чтобы переодеться и рвануть на выход. Голос звучал примерно так: «Ты дал согласие. Ты в команде. Ты не можешь просто взять и уйти». Хёнджин вздохнул и сдался. В раздевалке его уже ждали. Пак Джэхван сидел на скамейке, завязывая шнурки с таким видом, будто готовился к собственной казни. Ким Донхён складывал вещи в рюкзак, избегая смотреть на кого-либо. А Ли Минджун, самый шумный из всей компании, метался по раздевалке, размахивая полотенцем и причитая на всю раздевалку. — Я не могу, — вещал он, обращаясь то ли к потолку, то ли к невидимым богам. — Я просто не могу. Я в жизни не танцевал. У меня две левые ноги. И третья посередине. Я опозорю команду. Я опозорю школу. Я опозорю своих будущих детей, которых ещё нет! — Минджун, заткнись, — беззлобно бросил Джэхван, не отрываясь от шнурков. — Ты себя накручиваешь. — Я себя трезво оцениваю! — возмутился Минджун. — Ты видел, как я двигаюсь? Я как бегемот на льду! Донхён поднял голову, коротко взглянул на Минджуна и снова уткнулся в рюкзак. Его молчание было красноречивее любых слов. Хёнджин наблюдал за этой сценой, и где-то в уголках губ зарождалась странная мысль: а ведь они тоже волнуются. Не только он. Эти трое, которые час назад ещё гоняли мяч и казались такими уверенными, сейчас напоминали стайку перепуганных зверьков, которых ведут на первый в жизни приём к ветеринару. — Слушайте, — сказал он, и все трое разом повернулись к нему, будто только что заметили его присутствие. — Это просто танец. Не олимпиада по физике. Что-нибудь придумаем. — Легко тебе говорить, — буркнул Минджун, но в его голосе уже не было прежней паники. — Ты вон какой координированный. Тебя Чанбин в дуэт поставил, а нас в массовку. Мы там просто мебелью будем. — Мебель тоже должна двигаться, — философски заметил Джэхван, наконец поднимаясь со скамейки. — Ладно, пошли. Чем быстрее начнём, тем быстрее закончим. Они вышли из раздевалки и направились к актовому залу. Четверо спортсменов, которые чувствовали себя уверенно только на паркете с мячом, а сейчас брели по школьным коридорам, как на казнь. В коридорах уже было тихо — уроки закончились, большинство учеников разошлись по домам или кружкам. Только где-то вдалеке слышались голоса да хлопали двери. Актовый зал находился в другом конце школы, и дорога туда казалась бесконечной. — А вдруг там будет этот... ну, хореограф? — спросил Минджун, когда они уже подходили к двери. — Который с такими же, как мы, работать не захочет? — Захочет, — коротко ответил Хёнджин. — Ему заплатят. — Циник, — фыркнул Джэхван, но в голосе слышалось одобрение. Донхён промолчал, как обычно. Хёнджин толкнул дверь актового зала, и они вошли. Внутри было просторно и прохладно. Запах пыли и старого дерева смешивался с чем-то ещё — возможно, с ароматом театрального грима или просто с духом сцены, который витал здесь постоянно. На сцене горел свет, в зале тоже было освещено, но приглушённо, создавая уютный полумрак. Их уже ждали. У первого ряда, разговаривая с завучем, стоял мужчина. Хёнджин сразу понял, что это он — отец Феликса. Не нужно было даже объяснять. В нём чувствовалась та же порода, что и в танцорах из видео: собранность, грация, скрытая сила. Он был высоким, подтянутым, с тёмными волосами и внимательным взглядом, который, кажется, видел всё сразу. Одет просто — чёрные свободные штаны, футболка, сверху накинута лёгкая куртка. Но в каждом его движении читалась привычка к сцене, к залу, к вниманию. Рядом с ним, чуть поодаль, топтались несколько подростков. Хёнджин узнал их сразу — танцоры. Это читалось в осанке, в том, как они стояли, даже просто разговаривая между собой, как распределяли вес тела, как держали руки. Они были разные — кто-то выше, кто-то ниже, кто-то плотнее, кто-то тоньше, — но всех их объединяло одно: они были здесь своими. Это была их территория, их стихия. Среди них Хёнджин сразу заметил Феликса. Тот стоял чуть в стороне от остальных, переминаясь с ноги на ногу, и смотрел куда-то в пол. На нём были свободные штаны для тренировок и простая футболка, но даже в этой обычной одежде в нём чувствовалось то же, что и в остальных танцорах — особая пластика, особое отношение к своему телу. Только вот держался он не как хозяин положения, а как... ну, как человек, которому неуютно. — О, а вот и наши спортсмены! — завуч, полноватая женщина с добрым лицом, заметила их и замахала рукой. — Проходите, проходите, не стесняйтесь! Минджун дёрнулся, будто его током ударило, но Джэхван подтолкнул его в спину, и они вчетвером двинулись в сторону сцены, стараясь держаться поближе друг к другу. Хёнджин чувствовал на себе взгляд мужчины — того самого, отца Феликса. Взгляд был спокойным, изучающим, без намёка на осуждение или высокомерие. Минхо просто смотрел, оценивая, сканируя, запоминая. — Значит, вот они, наши герои, — сказал Минхо, и голос у него оказался низким, чуть хрипловатым, но очень уверенным. — Четверо смельчаков из баскетбольной команды. — Трое в массовке и один в дуэте, — уточнил завуч, сверяясь с какими-то бумажками. — Хван Хёнджин, Пак Джэхван, Ким Донхён и Ли Минджун. Всё верно? — Верно, — подтвердил Джэхван, и его голос прозвучал на удивление твёрдо. Минхо кивнул и сделал шаг вперёд, приближаясь к ним. Хёнджин заметил, что Феликс поднял голову и теперь смотрит на отца с каким-то странным выражением — смесью уважения и лёгкой тревоги. — Меня зовут Ли Минхо, — представился мужчина. — Я хореограф и владелец студии MOVE. Если коротко — я буду ставить ваш номер. И номер Феликса с... — он взглянул на Хёнджина, — ...Хёнджином, верно? Хёнджин кивнул, чувствуя, как под этим взглядом внутри всё сжимается. Странное ощущение — будто его просвечивают рентгеном, видят каждую мышцу, каждое движение, каждый страх. — Хорошо, — Минхо улыбнулся. — Давайте сразу договоримся: я не кусаюсь. И моя задача — не заставить вас выглядеть глупо, а сделать так, чтобы вы выглядели круто. Вам плюс в учебе, мне — в работе. Все в выигрыше. Минджун шумно выдохнул, и Хёнджин понял, что тот, кажется, перестал дышать с того момента, как они вошли. — Для начала я просто посмотрю на вас, — продолжил Минхо. — Не в танце, а просто... в движении. Походите, разомнитесь. Не стесняйтесь, делайте что хотите. Я посмотрю, как вы двигаетесь, как работают ваши суставы, где у вас сильные стороны, а где слабые. А потом будем думать, что с этим делать. — А... прямо сейчас? — подал голос Минджун, и в его голосе слышалась плохо скрываемая паника. — Прямо сейчас, — подтвердил Минхо. — Чем быстрее начнём, тем быстрее поймём, что к чему. Он отошёл чуть назад, освобождая пространство, и жестом предложил им выйти в центр зала. Хёнджин переглянулся с Джэхваном. Тот пожал плечами и шагнул вперёд. Донхён молча последовал за ним. Минджун, что-то бормоча себе под нос, поплёлся следом. Хёнджин остался на месте на секунду дольше, и в этот момент его взгляд снова упал на Феликса. Тот стоял, прислонившись к стене, скрестив руки на груди, и смотрел прямо на Хёнджина. Не отводил глаз, не краснел, не прятался. Просто смотрел — спокойно, внимательно, будто тоже оценивал. Это было странно. И неожиданно. Хёнджин отвернулся первым и шагнул к остальным, чувствуя спиной этот взгляд. Внутри шевельнулось что-то — не раздражение, нет, скорее любопытство. И возможно чуть-чуть уважения. Танцоры, — подумал он, выходя в центр зала под внимательным взглядом Ли Минхо. — Здесь всё по-другому.

***

Хёнджин чувствовал себя глупо. Это было новое, непривычное ощущение — он вообще не привык чувствовать себя глупо. На площадке он знал каждый свой шаг, каждое движение было выверено и отработано до автоматизма. В школе он если и не блистал, то хотя бы не проваливался с треском. А тут... — А теперь пройдитесь по кругу, — спокойно сказал Минхо, делая пометки в маленьком блокноте. — Просто идите. Не специально, не как на подиуме, а как обычно ходите. Хёнджин вздохнул и пошёл. Джэхван рядом с ним двигался с каменным лицом человека, который мысленно уже умер, но тело ещё выполняет команды. Донхён, как всегда молча, плёлся сзади. А Минджун, кажется, вообще забыл, как ходить — его шаги были такими деревянными, что Хёнджин слышал, как скрипят суставы. — Руки расслабьте, — бросил Минхо, не поднимая глаз. — Вы не на плацу. Минджун дёрнулся, попытался расслабить руки, и они безвольно повисли плетьми, отчего он стал похож на очень высокую и очень несчастную обезьяну. Хёнджин сжал зубы, чтобы не рассмеяться. Рядом с ним Джэхван издал странный звук, похожий на подавленный кашель. Так прошло полчаса, в течение которых Минхо просил их делать странные вещи: наклоняться, тянуться, прыгать на месте, махать руками, даже просто стоять и дышать. Хёнджин честно не понимал, что это даёт. Какая разница, как он дышит? Он же не вокалист, он баскетболист. Но Минхо смотрел, записывал, кивал сам себе и снова просил что-то сделать. Танцоры всё это время стояли в стороне и наблюдали. Хёнджин краем глаза видел их взгляды — изучающие, оценивающие, иногда чуть насмешливые. Они переговаривались между собой вполголоса, кивали на спортсменов, и Хёнджин готов был поклясться, что пару раз слышал сдержанные смешки. Особенно когда Минджун, пытаясь выполнить просьбу «потянуться вверх», так увлёкся, что чуть не потерял равновесие и не рухнул на Джэхвана. — Ты чего творишь? — прошипел Джэхван, едва удерживая его. — Я тянусь! — обиженно ответил Минджун. — Он сказал тянуться! — Не до смерти же. Хёнджин поймал взгляд Феликса. Тот смотрел на эту сцену, и на его лице играло странное выражение — смесь удивления, веселья и... сочувствия? Он не смеялся, как другие танцоры. Просто смотрел, и в этом взгляде не было насмешки. Странный, — снова подумал Хёнджин и отвернулся. Наконец Минхо поднял голову от блокнота, окинул их всех удовлетворённым взглядом и кивнул. — Хорошо. Достаточно. Минджун выдохнул так громко, что эхо прокатилось по залу. Джэхван расслабил плечи, которые, оказывается, всё это время были напряжены до предела. Донхён просто стоял, но в его обычно непроницаемом лице мелькнуло что-то похожее на облегчение. Минхо повернулся к своим танцорам. — Вы всё видели, — сказал он, и его голос теперь звучал по-другому — более официально, по-рабочему. — Я даю вам три часа. К вечеру каждый должен накидать первые идеи для номера, исходя из того, что вы увидели. Не абстрактные «красиво танцевать», а конкретные движения, связки, концепции, которые можно будет использовать с учётом возможностей этих ребят. Он обвёл рукой четвёрку спортсменов, и Хёнджин почувствовал себя экспонатом в музее. — Вы видели их сильные стороны. Вы видели, где им будет сложно. Ваша задача — придумать, как обыграть первое и спрятать второе. В среду встречаемся здесь же, обсуждаем. Вопросы? Танцоры закивали, кто-то уже достал телефоны, чтобы делать заметки. Хёнджин заметил, как один из них — высокий парень с короткой стрижкой — что-то быстро набирает, поглядывая на Минджуна с задумчивым видом. Минхо снова повернулся к спортсменам. — Вы молодцы, — сказал он просто. — Я понимаю, что ситуация непривычная, но держались хорошо. Особенно ты, — он кивнул на Минджуна, который замер с открытым ртом. — У тебя отличная растяжка от природы, сам знаешь? — Я? — Минджун выглядел так, будто ему сообщили, что он выиграл в лотерею. — Растяжка? У меня? — А ты не знал? — Минхо усмехнулся. — Когда ты тянулся вверх, у тебя амплитуда движения в плечевом поясе выше средней. И тазобедренные суставы подвижные. Если поработать, из тебя выйдет толк. Минджун открыл рот, закрыл, снова открыл. Джэхван смотрел на него с новым интересом. Донхён молча поднял большой палец. — Ладно, — Минхо спрятал блокнот в сумку. — На сегодня всё. В среду встретимся, обсудим идеи. А сейчас... Он сделал паузу и перевёл взгляд на Хёнджина. — А с вашим дуэтом, — сказал он, и Хёнджин внутренне подобрался, — Я намерен поступить иначе. Он подошёл ближе и встал так, чтобы видеть и Хёнджина, и Феликса, который всё это время стоял у стены. — Феликс, — Минхо посмотрел на сына, и в его голосе появились новые нотки — не строгие, но требовательные. — Ты ведь собираешься поступать на хореографа. Феликс кивнул, и Хёнджин заметил, как он снова напрягся. — Вот и отлично. Значит, бразды правления в этом дуэте я отдаю тебе. Феликс дёрнулся. — Что? Пап, я... — Ты меня слышал, — перебил Минхо, но без жёсткости. — Ты уже два года в профессиональной группе. Ты ставил номера для младших. Ты знаешь теорию. Пришло время практиковаться на живых людях, — он кивнул в сторону Хёнджина. — Вот тебе живой человек. Спортсмен, с хорошей координацией, но без танцевальной базы. Твоя задача — придумать номер, который раскроет вас обоих. Феликс сглотнул. Хёнджин видел, как дёрнулся его кадык, как пальцы сжались в кулаки. — Но... — начал Феликс. — Я буду контролировать, конечно, — добавил Минхо спокойно. — Не брошу вас на произвол судьбы. Но основная работа — твоя. Хочешь быть хореографом — учись работать с партнёром. Тем более с таким, который не танцор. Это бесценный опыт. Он перевёл взгляд на Хёнджина. — А ты, Хёнджин, если что — имей в виду. Феликс здесь главный, в плане хореографии. Он будет придумывать движения, объяснять, показывать. Твоя задача — слушаться и стараться. Если будут проблемы — приходите ко мне вместе. Договорились? Хёнджин кивнул, хотя внутри всё сжалось от этой новости. Феликс будет главным. Феликс, который краснеет при каждой встрече. Феликс, который сбежал утром, даже не дав ему ответить. Феликс, который сейчас стоял с таким видом, будто его только что отправили в космос без подготовки. — Договорились, — сказал Хёнджин вслух, и голос прозвучал удивительно ровно. Минхо удовлетворённо кивнул. — Отлично. Тогда в среду жду от всех наработки. Все свободны. Минхо отошёл к креслам, где лежали его вещи, и принялся неторопливо собирать сумку, изредка поглядывая на сына и Хёнджина. В его взгляде читалось спокойное ожидание — он не вмешивался, давая им пространство. Феликс перевёл взгляд на Хёнджина. И тут же покраснел. Щёки залились ровным розовым, уши предательски загорелись, и даже шея, кажется, начала приобретать тот самый оттенок, который Хёнджин уже успел запомнить как визитную карточку этого парня. Феликс дёрнулся, отвернулся, сделал глубокий вдох, снова повернулся — и выпалил на одном дыхании: — Я тут ни при чём! Честно! Я не просил, я не хотел тобой командовать, это папа сам придумал, я вообще не знал, что он так решит, я... Он запнулся, понимая, что несёт какую-то околесицу, и замолчал, глядя на Хёнджина затравленным взглядом. Хёнджин хмыкнул. Всего один короткий звук, без слов, без намёка на улыбку или осуждение. Просто хмык, который мог означать что угодно — от насмешки до понимания. Феликс замер, не зная, как реагировать. Хёнджин молчал, и это молчание было хуже любых слов. — Ладно, — наконец сказал Хёнджин, и его голос прозвучал ровно, без эмоций. — Я понял. Феликс моргнул. — Понял? Что понял? — Что ты не просил. Я не злюсь. Феликс выдохнул — кажется, сам не заметив, что задержал дыхание. Некоторое время они просто стояли друг напротив друга в опустевшем зале, где только эхо от голосов ушедших танцоров ещё витало под высоким потолком. Феликс переминался с ноги на ногу, явно собираясь с мыслями. Хёнджин терпеливо ждал, сам не зная почему. Мог бы уже уйти — его никто не держал. Но что-то заставляло его оставаться на месте и смотреть, как этот странный парень пытается справиться с собой. — Слушай, — наконец выдавил Феликс, глядя куда-то в сторону, на сцену. — Нам же надо... ну, обсудить всё. Номер. Движения. Всё такое. — Надо, — согласился Хёнджин. — Когда тебе удобно? — Феликс рискнул поднять взгляд и тут же снова уставился в пол. — Я могу... в принципе, я после школы свободен. Кроме понедельника, четверга и пятницы, там у меня танцы до вечера. Но в другие дни... Он говорил быстро, сбивчиво, будто боялся, что его перебьют или прогонят. Хёнджин слушал и чувствовал, как где-то внутри шевелится что-то странное — не раздражение или насмешка, а что-то другое. Может быть, любопытство. Может быть, даже лёгкое уважение к тому, как этот парень старается, превозмогая свою неловкость. — Завтра у меня нет тренировки, — перебил он поток слов Феликса. — Можем встретиться и обсудить. Феликс замер. — Завтра? — Да. Если тебе удобно. — Мне... да, мне удобно! — Феликс закивал так активно, что чёлка подпрыгнула. — Очень удобно! Где? В школе? Или может в студии? Папа разрешит, я уверен, он... — У меня, — сказал Хёнджин, и Феликс поперхнулся на полуслове. — Что? — У меня дома, — повторил Хёнджин спокойно. — Если хочешь. Школа после уроков забита, везде кружки, секции, будет шумно. В студии твой отец, наверное, будет отвлекать. А у меня тихо, и можно спокойно всё обсудить. Феликс смотрел на него круглыми глазами. Кажется, он пытался понять, не шутка ли это, но Хёнджин говорил абсолютно серьёзно. — Ты... ты серьёзно? — переспросил Феликс. — А почему нет? — Хёнджин пожал плечами. — Это просто разговор, а не церемония чаепития с королевой. Придёшь, посмотрим, что можно придумать. Я в танцах ноль, так что тебе придётся объяснять с самого начала. Феликс моргнул раз, другой, и вдруг на его лице расцвело такое выражение, будто ему только что подарили щенка. Воодушевление, смешанное с неверием, и какая-то детская, почти наивная радость. — Хорошо! — выпалил он. — Я приду. Спасибо! Во сколько? — После уроков вместе пойдем. — Договорились! — Феликс сиял так, что, кажется, мог осветить весь зал без электричества. Хёнджин снова хмыкнул, но на этот раз в этом звуке не было насмешки. Скорее... удивление? Непонимание? Он не привык, чтобы на его простые предложения реагировали с таким искренним восторгом. — Ладно, — сказал он. — Тогда до завтра. — До завтра! — Феликс махнул рукой и, спохватившись, быстро добавил: — То есть, увидимся! И побежал. Хёнджин смотрел, как он несётся через зал туда, где в дверях стоял Минхо, терпеливо дожидаясь сына. Феликс что-то быстро заговорил, жестикулируя, и Минхо, выслушав, поднял бровь, бросил короткий взгляд на Хёнджина и кивнул. Они вышли, и дверь за ними закрылась с тихим щелчком. Хёнджин остался один в пустом актовом зале. Он постоял ещё немного, глядя на закрытую дверь, потом медленно покачал головой и направился к выходу. В голове крутилась одна мысль: Зачем я это сделал? Пригласить к себе домой парня, которого видишь третий раз в жизни. Который краснеет при каждой встрече. Который явно чувствует себя рядом с ним неуверенно. Который теперь будет его «главным» в этом дурацком дуэте. Зачем? Ответа не было. Только странное, непонятное ощущение, что этот тихий, краснеющий, странный Феликс — он не такой, каким кажется. И Хёнджину почему-то хотелось это проверить. Он толкнул дверь и вышел в коридор, где уже никого не было. Только отзвуки шагов вдалеке да тихий гул ламп дневного света. Завтра после уроков. Посмотрим, что из этого выйдет.